И теперь я должен сказать ей правду, хотя знаю, что это с ней сделает.

Я сглатываю.

— Она не моя дочь. Она дочь Уайлдера.

Осознание высушивает ее слезы, губы приоткрываются.

Я наблюдаю, как она проходит через вихрь эмоций, который я же и вызвал.

Ее причины спасти меня только что стали ее причинами простить Уайлдера.

Я лишил ее чего-то. Возможно, шанса на покой. Это была всего лишь правда, но, возможно, в самый неподходящий момент, потому что ее глаза наполняются новыми слезами, и она не сдерживает их.

Не знаю, заточил ли я ее в клетку или освободил, и спрашивать об этом кажется слишком жестоким.

По какой-то причине — я, вероятно, всегда буду задаваться этим вопросом — я касаюсь ее лица. Она не отстраняется. Не останавливает меня. Слишком потерянная из-за того, что она потеряла, она позволяет мне взять ее лицо в ладони. Ее губы дрожат, новые слезы увлажняют кожу, и я провожу большим пальцем под ее глазом, вытирая их.

Лифт внезапно оживает. Денвер отстраняется, и я бросаю взгляд на камеру в углу. Я не просил Алистера делать это, но он, должно быть, решил, что пора.

Я встаю и предлагаю Денвер руку, но она игнорирует ее. Она яростно смахивает слезы с лица, отказываясь смотреть на меня. Когда мы достигаем ее этажа, она подхватывает свою мокрую одежду и вылетает из лифта.

Двери начинают закрываться, и я ударяю по ним ладонью, зажмурившись.

Я, вероятно, спас жизнь своему брату. То, что она мать, как-то отозвалось в Денвер, и это то, чего я хотел. Это лучший исход.

Тогда почему я чувствую себя так? Почему мне кажется, будто я мог бы так же просто приставить пистолет к ее голове и сказать, что нажму на курок, если она не отпустит это?

Почему я чувствую себя монстром?

Мне следовало бы просто уйти. Сказать Уайлдеру, что все кончено. Люксы побеждены. Моя совесть к чертям разрушена. Надежда Денвер тоже.

Я выхожу из лифта, прежде чем успеваю отговорить себя от этого.

Я бегу по коридору и успеваю подхватить ее дверь, прежде чем она захлопывается. Она резко разворачивается ко мне, пятясь, пока я вхожу в ее номер и закрываю за собой дверь.

— Мне жаль, — говорю я.

Она выглядит испуганной.

— Жаль?

— Да, мне жаль, — говорю я. — Мне жаль, что это случилось с тобой. Мне жаль, что Уайлдер сделал это с тобой.

Ее глаза стекленеют, катятся новые слезы. У нее пистолет. Мы одни. Она могла бы убить меня, и я начинаю думать, что не винил бы ее. Извинение — это оскорбление по сравнению с тем, что Уайлдер сделал с ней.

Но она не стреляет. Она толкает меня.

— Пошел ты, Кольт.

— Я...

— Скажи, что тебе жаль еще раз, и я убью тебя! — кричит она, и из ее горла вырывается рыдание. — Ты не имеешь права жалеть. Уайлдер не должен выйти сухим из воды только потому, что ему повезло иметь кого-то, кто в нем нуждается. А что получаю я? — Она бьет себя в грудь. — Что помогает мне пережить ночь, Кольт? Что останавливает мою боль?

Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как сделать так, чтобы стало лучше.

Все, что я делаю — пытаюсь исправить положение. Исправить ошибки Уайлдера. Свои собственные.

— Я потеряла людей, которые могли бы значить что-то в моей жизни, потому что они винят меня. Они винят меня. Они... — Она прижимает тыльную сторону ладони ко рту. Я смотрю, как она ломается, и не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал такое отчаяние, желая стереть чью-то боль. — Я осталась совсем одна, никого, кроме него, и я даже не могу сделать его счастливым больше. Я недостаточно хороша. Я недостаточно хороша. Я... — Она вскрикивает.

Мои слова бессмысленны, поэтому я иду к ней. Она колотит меня и рыдает, но я притягиваю ее к своей груди.

Она перестает драться. Перестает сопротивляться.

И она плачет. Она обвивает руками мою талию и прячет лицо у меня на груди, пока я держу ее.

Женщина, которую я когда-то считал почти непобедимой. Сильная личность.

Она ломается у меня в объятиях. Она рассыпается на куски.

И я остаюсь с ней, пока это происходит.

Кольт

Понятия не имею, как мой вечер дошел до такого. Как я поднял взгляд от обеденного стола и увидел, что Денвер Люкс убивает человека и спасает мне жизнь. Как мы часами сидели в лифте. Как она сейчас у меня в объятиях, и это не кажется странным.

Почти утро. Скоро взойдет солнце, и этот странный вечер подойдет к концу. Не помню, как мы оказались на диване, или как она свернулась калачиком у меня под боком и закрыла глаза. Зато помню момент, когда она перестала плакать — боль в груди утихла, и я натянул на нее одеяло.

Когда я звонил ей все те месяцы назад и просил оставить моего брата в покое, я знал, что это не сработает. Месть не заканчивается, пока она не свершится, а она была еще очень далека от этого. Тогда я принял тот факт, что мы, вероятно, пойдем на войну, и я потеряю людей, как и она.

Я даже не предполагал, что все может закончиться так.

Рука Денвер лежит у меня на груди, она слегка вонзает ногти в мою рубашку. Поначалу я думаю, что она спит, но потом она шевелится. Она задерживает дыхание и садится, потирая лицо.

— Ты остался, — говорит она хриплым голосом. Я киваю, но продолжаю молчать, опасаясь, что если заговорю, она поймет, кто я, и попросит уйти — но тут ее щеки розовеют, и неловкость нарастает так стремительно, что я понимаю: если не заговорю сейчас, будет только хуже.

— Тебе стоит переодеться, — говорю я. — Твоя одежда все еще мокрая.

Она смотрит на одежду и снова трет лицо.

— Точно.

Она встает, не снимая мой пиджак, подходит к двустворчатым дверям и исчезает в комнате. Когда я слышу, как закрывается вторая дверь и начинает шуметь вода в душе, я издаю стон.

Какого черта я здесь делаю? Почему я использую эту бедную девушку, чтобы успокоить свою совесть? Почему она позволяет мне? Она не просила меня остаться, но и уйти не просила. Что мне делать?

Насколько же она должна быть одинока, чтобы позволить мне утешать ее прямо сейчас? В гневе она сказала, что ее недостаточно. Что она даже не может сделать «его» счастливым.

Она имела в виду Рейнджера? Это причина, по которой она в городе — они расстались?

Я выуживаю телефон из кармана. Алистер звонил мне трижды, и я удивлюсь, если он уже не едет сюда, поэтому я перезваниваю.

— Слава богу, Кольт. Я думал, она тебя убила.

Я опираюсь локтями на колени.

— Я в порядке. Мы оба в порядке.

— Ладно, хорошо, но где ты?

— Я в ее номере, но это не...

— Нет, это хорошо, — говорит он. — Мы обсуждали это в Калифорнии, верно? Рейнджер не уверен в себе. Если ты переспишь с ней...

— Черт возьми, Алистер. Я этого не делаю, — говорю я, теряя терпение. Я чертовски вымотан. Мне холодно. Мою совесть терзают со всех сторон. Последнее, что мне нужно — чтобы кто-то предлагал мне быть еще большим ублюдком. — Ты просто дашь Финну знать, что я в порядке? Я сейчас не настроен на нотации.

— А если он спросит, почему ты в номере отеля с Денвер Люкс на рассвете?

Я массирую переносицу.

— Скажи ему, что я все объясню, когда вернусь домой, но это не то, что он думает.

Когда разговор окончен, я отправляю несколько рабочих сообщений, которые пропустил. Душ все еще шумит, но в остальном в люксе тихо. До боли тихо. Я включаю телевизор, рассеянно переключая каналы. Я чуть не роняю пульт, когда Денвер появляется в дверях.

Она одета в хлопковые шорты и безразмерную выцветшую футболку с названием группы. Волосы собраны в высокий хвост, макияжа нет, веснушки стали заметнее на бледной коже. Ее вид расслабляет меня, словно она позволяет мне заглянуть за броню, это молчаливый жест капитуляции.

— Хочешь выпить? — спрашивает она.

Я собираюсь встать.

— Я сделаю...

— Нет, я... — Она разминает пальцы. — Мне сейчас безумно неловко, и мне нужно чем-то заняться.

Я провожу ее взглядом, пока она идет через комнату к бару.