— Тебе нечего стесняться.

Она смеется, но в этом смехе нет ничего, кроме невеселья.

— Рыдать перед своим врагом? Да, вообще-то есть. Кофе? Чай? Еще виски? Мышьяк?

Я тихо смеюсь, и она отвечает слабой улыбкой.

— Кофе будет в самый раз.

Я снова сажусь, и она приносит мне кофе. Она садится рядом, держа чашку чая в руке и поджав под себя ноги. Чайная ложка лежит на блюдце, она помешивает напиток, опустив глаза, от нее веет грустью. По телевизору идет старый фильм, звук приглушен.

— Спасибо, что не ушел, — говорит она, не сводя глаз с чая.

— У меня это входит в привычку, да? — Я улыбаюсь, когда она встречается со мной взглядом, и она улыбается в ответ.

Я не уверен, что делать с этим моментом. Почти год мы стояли по разные стороны баррикад, а теперь встретились посередине, и, несмотря на все, что я сделал для защиты брата, именно Денвер окровавлена и избита. Именно она боролась изо всех сил, чтобы отомстить за людей, которые были ей дороги. Она пробиралась сквозь ненависть, чтобы обрести покой, а теперь я отнял у нее и то, и другое.

— Пожалуйста, не извиняйся снова, — шепчет она со слезами на глазах.

Я киваю, едва сдерживаясь, чтобы не прикусить язык.

— Не буду.

Мы сидим в удивительно комфортной тишине, старый фильм отбрасывает блики по всему номеру отеля. Два врага, бок о бок, скорбящие о разном, находящие точки соприкосновения там, где их быть не должно.

— Ты знаешь, кто умер в ту ночь? — спрашивает она.

— Я знаю, что Итан Дефендер. И управляющий твоего клуба.

— Ты знаешь, кем был Итан для меня?

Нет. Ходили слухи. Видео в сети, где он бьет кого-то за то, что тот прикоснулся к Денвер, фотография, где они сидят близко в пляжном ресторане, но не более того. Я качаю головой.

Она прерывисто вздыхает и смотрит куда-то мимо меня.

— Когда Уайатт умер, я уехала на какое-то время. Я тяжело переживала то, что сделала, мне нужно было пространство, и пока я была в отъезде, я встретила Итана.

Она делает глоток чая, и я думаю, не слезы ли она глотает вместе с ним.

— Он был… чудесным. Хорошим человеком. Не таким, как мы. Совсем не таким. И… я влюбилась в него. Было трудно не влюбиться. Когда встречаешь воплощение жизни, которую хотел бы выбрать сам, трудно не захотеть быть с ним вечно. Но я знала, что должна быть с Рейнджером. Я всегда любила Рейнджера. Правильно это или нет, я принадлежу ему, а он мне, и в той неразберихе тех нескольких недель я брала от Итана то, чего не должна была. В ту ночь он был на свадьбе, потому что нам нужно было кое-что обсудить, и мы представляли себе выдуманное будущее, когда его застрелили.

Мне хочется взять ее за руку. Мне хочется сделать хоть что-то, кроме как сидеть здесь и быть свидетелем чужой боли.

— Он умер быстро. И я знала, что это случится с ним, понимаешь? Я знала, что близость со мной означает смерть, но я была эгоисткой.

— Ты не могла знать.

— Мы все это знаем, правда? Мы как яд для окружающих.

Она делает еще глоток чая.

— Харли тоже умерла. Она была моей подругой, единственной подругой, и у нее остался маленький мальчик. Ему сейчас десять, и у него нет мамы, потому что твой брат выстрелил ей в голову.

Я смотрю на свой кофе, слова больно бьют по мне.

— Друзья Итана винят меня. Сын Харли, возможно, однажды тоже будет винить меня. А Уайлдер продолжает жить, потому что у него есть дочь, которой он нужен.

Она смотрит на меня, и я встречаю ее взгляд.

— У сына Харли нет мамы. У Себастьяна нет лучшего друга и брата. А Уайлдер живет дальше.

Я не могу говорить. Не могу спорить с ней.

— Это справедливо?

— Нет, — шепчу я. — Это несправедливо.

Ее губа дрожит, но она кивает.

— Он хороший отец?

Правда срывается с языка сама собой.

— Он старается им быть.

— Хороший сын? Хороший брат?

— Да.

— Он раскаивается?

Я всматриваюсь в ее глаза, ненавидя то, что она явно борется со слезами, потому что она не заслуживает этой боли. Я злюсь на Уайлдера сейчас больше, чем тогда, ненавидя то, что его решения причинили боль всем нам.

— Да, раскаивается.

Ее выдох говорит о многом. О том, через что она прошла, через что проходит сейчас, и о грузе, лежащем на ее плечах. Мы все когда-то проходили через это, зная, что решение может сломать или спасти хотя бы одного человека. Победа — не вариант, мы просто стараемся проигрывать как можно меньше.

Она смотрит на телевизор. Мы слушаем «Moon River», а я разглядываю ее профиль, считая веснушки, которые вижу.

— Это освобождает? — спрашивает она. — Отпустить ненависть?

Ложь сработала бы лучше, чем правда. Да, это лучшее, что можно сделать. Это изменит твой мир. Это сотворит чудеса с той тьмой, что ты носишь в себе. Но я понимаю, что не могу лгать этой версии Денвер — босоногой, в пижаме, с хвостом и веснушками.

Поэтому я отвечаю:

— Иногда.

Она не сводит глаз с экрана.

— Я люблю этот фильм.

— А я больше по «Касабланке».

Она коротко смеется.

— Конечно. Это из той же серии, что и сказать, что «Крестный отец» сильно повлиял на тебя в детстве.

— Вообще-то, повлиял.

Она бросает на меня выразительный взгляд, ее хвост соскальзывает на плечо, а улыбка становится понимающей. В мягком свете гостиничного номера ее глаза кажутся теплее, ближе к голубому, чем к серому.

— Ты совсем не такая, какой я тебя представлял, ДеЛюкс, — говорю я тихо и тут же задаюсь вопросом, почему. Я имею в виду это как комплимент, но чувствую, что это стоило оставить при себе.

Ее улыбка становится мягче. — Все так говорят.

— Все правы. — Некое подобие покоя опускается на меня, разглаживая сердце там, где оно казалось таким изрезанным, и я задаюсь вопросом, не из-за нее ли это. Она не сказала, что отпустит это, но, возможно, несправедливо ожидать, что она скажет это вслух.

— Мне нужно поспать.

Я киваю и ставлю нетронутый кофе на стол, и мы оба встаем. Мы стоим у двери, вокруг нас витают звуки песни. Это может быть последний раз, когда мы видим друг друга без обнаженного оружия, без ненависти между нами, с каким-то подобием мира.

— Что теперь будет? — спрашиваю я, мне не нравится быть тем, кто не уверен. Я стараюсь иметь ответы, решения, но сейчас я в тупике.

Она слегка пожимает плечами.

— Жизнь продолжается.

— А мой брат?

Денвер вздыхает так глубоко, что мне хочется снова обнять ее.

— У меня сейчас есть дела поважнее, о которых стоит беспокоиться.

Думаю, у нас обоих такие дела. Капелли выступают против меня, а Паук все еще где-то там, решает, что делать дальше, если уже не решил.

— Появятся новости о Пауке — дам знать, — говорю я.

— Я ценю это.

Я киваю вместо спокойной ночи или доброго утра — черт знает, который сейчас час. Когда я отхожу от нее, она окликает меня по имени. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Пожалуйста, перестань называть меня ДеЛюкс.

Я улыбаюсь.

— Тогда как мне тебя называть? Я не буду звать тебя Денвер. Я получил пулю в Денвере.

Она цокает языком.

— Людям нужно лучше стараться, чтобы убить тебя. — Она скрещивает руки на груди и опирается на косяк двери. — Называй меня Дель. С Дель я могу смириться.

Дель. Думаю, я тоже могу с этим смириться.

— Хорошо. Спокойной ночи, Дель.

Она улыбается.

— Доброе утро, Кольт.

К тому времени, как я возвращаюсь домой, Финн Макьюэн уже у меня на кухне, и вид у него недовольный. Я бросаю ключи на стойку и иду прямиком к холодильнику.

— Ты исчез.

— Я отвез Денвер домой. Я же говорил, что собираюсь это сделать.

Его взгляд прожигает затылок.

— Я знаю тебя с тринадцати лет, Кольт. Может, я и не твой отец, но ты проявишь ко мне хоть немного уважения, когда я не слышу от тебя ни звука всю чертову ночь.

Я достаю бутылку воды и поворачиваюсь к нему.

— Со мной все было в порядке.

— Но я-то этого не знал! — бушует он. — Кто-то пытался убить тебя прошлой ночью, и единственное, что я получаю от тебя — это невнятная весточка через Тафа? Сообщение о том, что ты с женщиной, которая поклялась тебя убить.