Она теплая и сильная, вены проступают под кожей и тянутся вверх, к манжете. Я сжимаю его ладонь, контакт странный, хотя таким быть не должен. Мы держались за руки весь вечер. Он держал меня в ту первую ночь, когда мы по-настоящему встретились. Но между нами переплетается жар, созданный нашими телами, и мне следует отпустить. Я не должна трогать его, как бы я ни пыталась убедить себя, что в этом нет ничего предосудительного.

Если бы в его глазах не было столько боли, я бы так и сделала. Что-то в нем сломалось, надломилось пополам, и я боюсь, что если отпущу его, он рассыплется прямо передо мной.

— Кольт, — говорю я тихо. Он смотрит мне в глаза. — Все в порядке. Нам не обязательно об этом говорить.

Он опускает взгляд на наши сцепленные руки, или, может быть, смотрит сквозь них. Кажется, его здесь больше нет.

Затем он подносит мою руку к губам, коротко целуя костяшки.

— Пойдем.

Это не должно влиять на меня так сильно. Мое сердце не должно биться быстрее, и я не должна держать его за руку, когда мы уходим. Это кажется безопасным — притворяться, что это просто для утешения, хотя на самом деле мне нравится быть с ним вот так. Мне нравится, что барьеры между нами стираются, даже если я не знаю, что это значит.

Выйдя на улицу, я неохотно выпускаю его руку, но продеваю свою под локоть.

— Голодная? — спрашивает он наконец, и я с энтузиазмом киваю.

Десять минут спустя мы сидим на скамейке и молча едим банановый пудинг. Все еще ужасно холодно, но мне теплее, чем раньше, и я рада просто посидеть в тишине, пока Кольт переваривает то, что должен. Я почти закончила с десертом, когда он наконец говорит.

— Эми была моей дочерью, — говорит он, глядя вдаль или на десерт, но только не на меня. — Она умерла. Я никому о ней не рассказываю. Это просто было… — Он делает паузу, словно собираясь с силами. — Я не хотел о ней упоминать.

Я понимаю эту боль. Когда никогда не знаешь, не слишком ли много — говорить о своем горе, или, наоборот, недостаточно. Когда люди смотрят на тебя так, словно твоя утрата заразна или служит слишком жестоким напоминанием о хрупкости жизни. Это не просто потеря ребенка, это потеря всех тех, кто не может вынести твою боль, а таких людей может оказаться больше, чем ты думаешь.

— Ты можешь говорить о ней, когда захочешь, — говорю я. — Здесь нет ограничений. Если бы она была здесь, ты бы рассказал мне сотню историй о том, как прошел ее день, верно? — Он наконец смотрит на меня. — То, что ее нет, не значит, что у тебя нет историй, чтобы ими поделиться.

Это то, что я прочитала в интернете. Совет, которому я пыталась следовать, когда чувствовала, что мне не разрешено говорить о Тео, когда у меня было очень мало что сказать о нем, кроме тех нескольких часов, что я держала его на руках, и тех тихих звуков, что он издавал, и того, каким прекрасным он был. Но даже пытаясь следовать этому совету, я все равно чувствовала, что каждый раз, когда его имя срывалось с моих губ, люди отстранялись, избегали меня или переводили тему. Особенно когда я пыталась поговорить с Уайаттом. Мое горе казалось бременем, поэтому я заперла его внутри.

— Никакого давления. — Я зачерпываю еще немного десерта, и Кольт молчит. Мы доедаем пудинг и идем дальше.

Как всегда, это легкое молчание, такое, в котором я умею находиться лишь с немногими людьми. Это не пустота, не боль и не тьма, угрожающая поглотить меня. Это просто есть, и это нормально.

Мы почти вернулись к отелю, когда он говорит:

— Она любила коал.

Я улыбаюсь.

— Коалы — отличные животные, чтобы их любить.

— Одно время она называла их «медведями из сока»5. Довольно страшно, если представить гигантскую коалу, проламывающую стены.

— О боже, и правда, — говорю я, морщась.

Он улыбается, но больше ничего не говорит об Эми. Возможно, этого было достаточно.

— Мне нравится Нью-Йорк, — говорю я. — Но я чертовски замерзла.

Он ухмыляется.

— Хочешь зайти внутрь?

— Да, пожалуйста.

Мы направляемся обратно в отель. Уже около девяти тридцати, и Кольт провожает меня до двери. Мне уже теплее, когда я вставляю ключ-карту и захожу внутрь.

— Спасибо, что вывел меня в свет, — говорю я, повернувшись к нему.

— Пожалуйста, Дель.

— Хочешь зайти? — спрашиваю я. — У меня есть шоколад и возможность заказать еду в номер.

— Потребуется нечто большее, чтобы затащить меня в постель, Люкс.

Я фыркаю и закатываю глаза, открывая дверь шире, и он переступает порог.

— Я тебе не скажу.

— Да ладно тебе! — говорит Кольт, зачерпывая еще ложку мороженого. — Выкладывай подробности. Кто сорвал цветок Денвер ДеЛуки?

Мы оба сидим на диване, обувь снята, мы заказали еду в номер и посмотрели фильм. «Крестного отца», потому что я его никогда не видела, а Кольт указывал на несколько сцен, которые, по его словам, были слишком правдоподобными, чтобы их выдумать, а я восторгалась молодым Аль Пачино. Теперь на фоне, пока мы разговариваем, идет «Красавица и Чудовище».

Улыбка до боли растягивает щеки. — Если я расскажу, ты не должен никому говорить, — говорю я и указываю на него ложкой. — И я имею в виду — никому.

Его глаза загораются.

— Честное скаутское.

— Ты был в скаутах?

— Нет, но это просто выражение.

Я сосредотачиваюсь на мороженом.

— Ноа Меррик.

Его рот открывается от изумления.

— Сын Роберта Меррика? Ты врешь.

Ноа Меррик, чей отец был близким другом моего. Меррики — семья поменьше, но все еще влиятельная, и Роберт до сих пор время от времени навещает меня.

— Это правда, — я морщу нос. — В его домике у бассейна. Нам было по шестнадцать, и наши отцы только что сказали нам, что запрещают встречаться, так что это тут же стало тем, чего мы хотели больше всего на свете. А потом мы это сделали и запаниковали. Мы знали, что мой отец попытается убить Ноа, а потом Роберт попытается убить моего отца, поэтому мы больше никогда не разговаривали.

Кольт смеется, а я ухмыляюсь.

— Хотя он был таким милым. Думаю, мы чувствовали себя немного как Ромео и Джульетта.

— Это мило, — говорит он. — Почему я не могу никому рассказывать? Какие проблемы это может вызвать сейчас?

— Думаю, я боюсь, что мой отец все еще может меня слышать. — Я кошусь на потолок. — Прости, пап.

Кольт ставит пустую миску на журнальный столик и подается ближе ко мне.

— Каким был твой отец?

— Уверена, ты слышал истории.

— Да, о его репутации, но не о нем самом. — Он откидывает голову на подушку и наблюдает за мной. — Расскажи мне что-то, чего никто не знает.

Я на мгновение задумываюсь, посасывая ложку, вспоминая бесконечные моменты, когда мой отец не был Нико ДеЛукой. Когда он был просто моим отцом, который заставлял меня смеяться, смущал меня и говорил, что любит меня дюжину раз на дню, как будто думал, что я могу забыть.

— Он заставил меня танцевать с ним ча-ча-ча перед выпускным.

Ухмылка озаряет лицо Кольта.

— Моя мама тоже заставила меня танцевать с ней перед выпускным.

— О боже, потанцуй со мной. — Я вскакиваю, ставлю свою миску, хватаю его за руку, и он стонет. — Пожалуйста! Будет весело! — Он становится тяжелым, как мешок с картошкой, а я надуваюсь, дергая его за руку. — Ну пожалуйста, Кольт.

— Ладно. — Он вздыхает, и я тяну его на ноги. Он отодвигает журнальный столик и притягивает меня ближе, наши тела прижаты друг к другу. — Кстати, я отлично танцую.

— Тогда впечатли меня.

— О, я впечатлю. Сири, включи «Die With A Smile».

— Фанатка Бруно Марса?

— А кто нет?

И, конечно, он отлично танцует. Намного лучше меня, но это несложно. Также невероятно раздражает, что он подпевает, и голос у него тоже вполне неплохой. Он кружит меня, и я взвизгиваю от восторга, прежде чем он снова притягивает меня к себе.

— Ненавижу, что ты хорош во всем.

— Это проклятие.

Он снова кружит меня, скользя вокруг дивана, будто номер в отеле — наш личный танцпол. Я смеюсь, мои волосы взлетают вверх, когда он крутит меня, и мы оба подпеваем.