Он обнимает меня чуть крепче, и я не знаю, почему от этого становится так приятно.

— Боишься, что Рейнджер может увидеть?

— Боюсь, что он причинит тебе боль, если увидит.

Терпение Рейнджера к Итану объяснялось лишь тем, что я металась между ними обоими. Он отступил так же, как с Уайаттом, — потому что знал, что в конце концов я стану миссис Рейнджер Люкс.

Теперь этот титул твердо принадлежит мне. Если бы Рейнджер увидел меня так с другим мужчиной, я не хочу даже думать, что бы он сделал.

— Я не боюсь, что Рейнджер причинит мне боль, — говорит Кольт. — Я боюсь только того, что он заберет тебя у меня.

И тут же, словно тысяча молний прошила эти слова электричеством, мое сердце делает то, чего не должно. Слова слетают с языка Кольта так, будто он произносил их тысячу раз, будто его защитный инстинкт по отношению ко мне — это неотъемлемая часть его самого, которая была всегда. Он не моргает, не краснеет и не запинается, и по какой-то причине это заставляет меня хотеть броситься в противоположную сторону.

И не потому, что я не хочу слышать от него такие вещи.

А потому, что хочу.

— Мы пришли. — Кольт подталкивает меня.

Я отбрасываю странное чувство, зарождающееся в груди, и открываю рот от изумления.

— Каток?

Кольт кивает.

— В Нью-Йорке зима. Я вожу тебя по туристическим местам.

Меня устраивает.

— Хорошее время сказать тебе, что я никогда этого не делала? — говорю я после того, как мы заплатили и сидим на скамейке, зашнуровывая коньки.

Кольт встает. Он всегда высокий, но на коньках он просто огромный. Он протягивает руку в перчатке, я беру ее и встаю, немного покачиваясь.

— Я играл в хоккей в школе. Просто держись за меня.

Конечно, он играл.

Первый шаг на лед — это ужасно. Люди делают медленные круги по катку, и дети, и взрослые, а я вцепилась в бортик так, что даже Бэмби засмеялся бы.

— Может, нам лучше просто пойти поесть?

Он ухмыляется мне и протягивает руки.

— У тебя все получится. Просто доверься мне.

Ухватившись одной рукой за край, я протягиваю вторую и хватаюсь за его руку. Он подъезжает ближе, отрывая меня от безопасного бортика.

— Я останусь прямо здесь, хорошо? — говорит он, глядя на меня и медленно катаясь спиной вперед. — Не отпускай меня.

— Ты еще пожалеешь об этом, когда я упаду. — Я оглядываю других катающихся. — Это так опасно. Мы все тут гоняем на ножах. — Он смеется, а я твердо смотрю под ноги, медленно двигаясь.

— Я сменю положение.

— Нет! — пищу я, глядя на него, расширив глаза. — Ты делаешь то же самое, что мой папа! Не волнуйся, Ди-Ди, я не отпущу велосипед, а через секунду я уже целуюсь с соседским седаном!

Он громко смеется.

— Дель, обещаю, ты не упадешь. — Он перемещается ко мне, обхватывает за талию, и мы едем бок о бок.

Я часто дышу, но, по крайней мере, забыла про холод. Я потею под всеми слоями одежды и проклинаю тот день, когда встретила Кольта Харланда. Но я и не падаю.

— Хочешь быстрее? — спрашивает он, ухмыляясь.

Я кусаю губу и киваю. Он останавливает нас, снимает свои перчатки и мои, затем вплетает свои пальцы в мои. Его ладонь теплая, хватка крепкая.

— Готова?

Ни капельки, но я снова киваю.

И мы движемся вперед вместе.

Мои руки и нос почти замерзли, но огни, музыка и город вокруг нас — я все забываю.

Я концентрируюсь на адреналине, на ободряющих словах Кольта и позволяю ему вести меня по льду. Я смеюсь сквозь страх, наверное, почти ломая ему пальцы, так сильно вцепилась. Мы двигаемся быстрее, и я не замечаю, что он отпустил меня, пока он не оказывается лицом ко мне с сияющей улыбкой.

Мы болтаем, как обычно. О работе, о том, как прошел день, о Холли, о местах, где мы были, и где хотим побывать. Он рассказывает, что в Глендейле нас ждал провал и Паука там не оказалось, и мы клянемся продолжать попытки найти его. Он говорит, что каждое Рождество Холли любит приходить смотреть на елку и кататься на коньках, и что нам стоит пойти всем вместе. С ним всегда так — легко. Просто. Мы можем притворяться, что мы не те, кто есть на самом деле, и это может длиться только до тех пор, пока жизнь позволяет, но мне это нравится.

С глотком свежего воздуха в легких и улыбкой на лице, впервые за целую вечность, я чувствую себя свободной от груза. Я легкая.

Я счастлива.

Пока я не теряю равновесие и не врезаюсь ему в грудь, и он едва успевает удержать нас на ногах.

Я смеюсь, уткнувшись в его пальто, цепляясь за него.

— Ты отпустил!

— Потому что ты была готова. Или я так думал. — Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. — Давай помедленнее.

— Хорошая идея.

Он снова берет меня за руку, и мы держимся близко, продолжая наш вечер.

— Как Холли после вчерашнего?

— Она в порядке. Спала, что хорошо. У неё было несколько вопросов, в основном о том, почему тебя не было дома. — Моё сердце теплеет от мысли, что она спрашивала обо мне. — Я знаю, то, что ты сказала вчера вечером, верно. Я не могу всё отменить и вечно держать её взаперти. Но как мне смириться с тем, что это её жизнь, только потому, что в четырнадцать лет я принял судьбоносное решение? Это моя вина, что у неё такая жизнь.

— Кольт, — говорю я мягко. — Ты не можешь брать это на себя. Никогда не знаешь, кто окажется в нашей жизни. Ты не можешь сделать себя ответственным за все, что с ними происходит, только потому, что они близки нам. Ты делаешь все, что можешь, чтобы защитить их, но это все, что в твоих силах.

Перед глазами всплывает моя брачная ночь. Мои руки, пропитанные кровью Итана, его последняя улыбка, гитарный медиатор, который я храню в сумочке рядом с письмом от папы. Жизнь, потерянная, потому что он оказался на моей орбите, потому что он принял глупое решение полюбить меня, а я позволила ему.

— Это вопрос, который чертовски преследует нас, верно? — говорит Кольт. — Безопаснее отослать их подальше или держать близко? Лучший щит Холли — это и ее самая большая мишень.

Эти слова как удар кулаком в сердце, и я несколько минут молчу. Думаю, единственный способ по-настоящему обезопасить людей — это вообще не подпускать их к себе. Но какое это одинокое, пустое существование.

— Холли не упоминает друзей, — говорю я. — У нее их нет?

— Некоторые есть. Домашнее обучение было лучшим вариантом после... прошлого года, — говорит он осторожно, явно не желая упоминать действия Уайлдера. — Она общается с некоторыми из них, но ты же знаешь детей. Они быстро забывают.

— Это грустно, — говорю я. — У нее должен быть лучший друг.

— У нее была Эми... — Он замолкает, и я смотрю на него, ожидая, что он продолжит, но он даже не смотрит на меня.

— Кто...

— Кольт, — окликает его с края катка один из людей Кольта, кажется, его зовут Кето. Мы подъезжаем, мои вопросы забываются, когда я вижу выражение лица Кето. — Немного многолюдно.

Это не то, что он хочет сказать. Это знак опасности, что здесь кто-то, кто может испортить нам вечер, или того хуже. Кольт коротко кивает Кето и ведет меня обратно к выходу.

— Кто? — спрашиваю я, когда мы садимся.

— Без сомнений, обычные подозреваемые, — говорит он, понизив голос. — Мелкие сошки видят кого-то вроде меня на публике и думают, что я один. Они считают это единственным шансом убрать меня, особенно теперь, когда знают мое лицо.

Это одна из причин, почему моя светская жизнь сошла на нет дома. Мой отец всегда держал меня в тени, но Рейнджер вытолкнул меня в центр внимания, и с того момента, как я стала миссис Рейнджер Люкс, подобные вылазки были под запретом или всегда заканчивались досрочно.

Кольт успел развязать свои коньки раньше, чем я закончила возиться даже с одним своим.

Я никогда не видела его таким — нетерпеливым и мрачным — и гадаю, связано ли это с угрозой или с тем, кто такая Эми. На нас опускается тяжесть, пока он надевает ботинки, а затем опускается передо мной на колени, чтобы помочь зашнуровать коньки. Он работает быстро, пальцы хватают шнурок, пока я не ловлю его за руку.