— Дель умеет петь! — радостно говорит он.

— Ты не единственный, кто хорош в чем-то.

Наше пение наполняет номер, громче музыки, перемежаясь смехом, когда мы пытаемся взять ноты, которые не тянем. Он держит меня близко во время куплетов, каким-то образом заставляя меня выглядеть лучшей танцовщицей, чем я есть на самом деле, а как только начинается припев, он раскручивает меня, крутит, заставляя смеяться, прежде чем снова притянуть к своей груди.

— Думаю, любые сделки между Харландами и Люксами нужно заключать во время танца, — говорю я.

— Мне нравится эта идея. Какие сделки мы заключаем?

— Дружба на всю жизнь. — Он наклоняет меня, удерживая чуть выше пола.

Он всматривается в мое лицо.

— Со мной?

— У меня с равновесием проблемы.

— А?

Я киваю на наше положение, и он ставит нас прямо.

— Да, с тобой. Мы ведь друзья, правда?

Он не кивает. Ничего не говорит. Я немного запыхалась от танцев, и, должно быть, поэтому мои щеки горят. Я отступаю и снова сажусь на диван.

— В следующий раз песню выбираю я. Конкретно «Красавицу и Чудовище». — Я делаю глубокий вдох. — Ты действительно хорошо танцуешь.

Он садится рядом со мной.

— Не могу присвоить заслугу себе. Мы с Кэлли брали уроки перед свадьбой и продолжали ходить. Перестали только тогда, когда она была на таком сроке, что уже не видела собственных ног. — Он выдыхает. — Черт, я скучаю по ней.

— Какой она была?

Он откидывает голову назад.

— Она надрала мне задницу, и, возможно, именно поэтому я влюбился в нее. Я так привык к тому, что женщины падали к моим ногам, а она заставила меня встать на колени у ее.

Я улыбаюсь, наблюдая, как он говорит.

— Женщина по моему сердцу.

— Вы двое правили бы чертовым миром. — Его улыбка слегка меркнет, и он смотрит на телевизор, где фильм все еще идет без звука. — Последнее, что она сказала мне, было: «Мы встретим ее». Она сжала мою руку, была измотана, но улыбнулась и сказала это. «Мы встретим ее». А потом… она так и не встретила.

— Она умерла при родах Эми?

Он медленно кивает.

— Я стоял в больничном коридоре, врач сказал, что ее больше нет, и… первое, о чем я подумал, — что мне нужно позвонить ей и спросить, что делать. Она была первым человеком, с которым я хотел поговорить, но… я не мог. Я потерял свой мир и обрел совершенно новый за считанные часы. Я хотел чертовски бесноваться на все вокруг. Я был так зол, и мне некого было винить, но у меня был кто-то, кто нуждался во мне. У меня была моя Эми. Причина продолжать жить. Даже когда мне хотелось позволить ненависти съесть меня изнутри, я не мог. Моя малышка спасла мне жизнь.

Он кажется далеким, настолько недосягаемым, что даже когда я беру его за руку, я задаюсь вопросом, не воображаю ли я этот контакт.

— А потом у нее заболела голова. Мы весь день были на улице, она устала, и у нее разболелась голова. — Он качает головой, его глаза блестят. — Я не заметил сыпь. Я не знал… — Он откидывает голову назад. — А потом моей малышки не стало. И… было такое чувство, будто там, где должно быть мое сердце, образовалась пустота.

У меня перехватывает горло, и я не могу ничего сказать. Нет слов, которые могли бы последовать за этим, поэтому я подвигаюсь ближе, прислоняясь к его боку, положив голову на его плечо.

Некоторое время мы молчим, и между нами — горе. Густое, непроницаемое горе. Тот вид боли, которого не пожелаешь ни одной душе, тот вид агонии, которую время лишь понемногу отщипывает, и этого никогда не бывает достаточно быстро.

— Мне жаль, — говорю я тихо.

Он кивает.

— Мне тоже.

Рука в руке, боль в боли, мы сидим. Кольт проводит большим пальцем по моим костяшкам, фильм продолжает идти, и наконец я заговариваю.

— Скоро день рождения моего сына, — говорю я, глядя на наши сцепленные руки. — Он родился четырнадцатого января, три года назад, в 22:17. Он умер пять часов спустя. — Умер. Ушел. Навсегда. В горле словно печет и набивается песок от этих слов. — И иногда я представляю, что он все еще здесь. Прежде чем открыть глаза по утрам, я притворяюсь, что он вот-вот вбежит в комнату или что он спит рядом со мной.

Это жестокий, воображаемый мир, но в самые тяжелые дни он помогает мне встать с кровати.

Кольт сжимает мою руку.

— Я готовлю Эми завтрак.

Мои глаза стекленеют, но я улыбаюсь.

— Какой завтрак?

— Блины с фруктами, — говорит он. — Я обычно нарезал клубнику сердечками, а она съедала их в последнюю очередь, потому что говорила, что они слишком красивые.

— Иногда я присматриваю школы, — признаюсь я. — Задумываюсь, какая из них понравилась бы Тео, или понравилась бы ему школа вообще. Представляю, как забираю его, спрашиваю, как прошел день, и удивляю его спонтанными поездками в Дисней.

Кольт ухмыляется.

— Кепки с Микки Маусом и чуррос.

— Да! — я смеюсь, прислоняясь к нему, наши руки все еще переплетены. — И, может быть, у него был бы брат. Или сестра. И мы бы покупали все фотографии с американских горок, и я бы сохраняла их все, а потом смущала бы их, когда они станут подростками, показывая всем их друзьям. И нам не пришлось бы беспокоиться о том, что наша жизнь опасна, потому что мы оставили это позади.

Кольт выдыхает.

— Никакого оружия. Никаких оглядок назад. Никаких мыслей о том, не за нами ли воют сирены. Законный бизнес.

— Я всегда хотела настоящее кафе. Мне нравится делать кофейный арт. Ну, знаешь, такие маленькие рисунки на пенке? Я даже неплохо это умею.

— Тогда, может быть, нашей первой сделкой Люксов и Харландов может стать что-то абсолютно законное. Мы открываем то самое кафе. Ты варишь кофе. Я смотрю, как ты варишь этот кофе. — Он кладет голову на мою, пока я улыбаюсь. — И все, о чем мы беспокоимся — это счета, поставки муки и стоит ли открываться по воскресеньям.

Я хмурюсь.

— Почему бы нам не открываться по воскресеньям?

— Потому что мы могли бы выспаться.

— Но многие люди не работают по воскресеньям. Мы бы теряли выручку.

— Видишь? Мы уже беспокоимся об этом.

Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него.

— Это правда. Но я выиграю. Я всегда выигрываю.

— Конечно, Дель.

Я цокаю на его тон и возвращаю голову на его плечо.

Мы сидим в тишине. В жизни, которой никогда не будет, с детьми, по которым мы скучаем больше жизни, и воспоминаниями, которых никогда не существовало. Слезы застилают мне глаза, и тяжесть последнего года наваливается на меня, когда я меньше всего этого хочу. Уайатт. Итан. Харли. Мой брак. Эта жизнь, которую я выбрала.

И правда вырывается наружу.

— Возможно, я здесь надолго.

Кольт молчит, потому что, может быть, он знал. Может быть, он видел во мне то, что я не могла скрыть.

— Разговор с Рейнджером прошлой ночью прошел не очень?

— Я не разговаривала с ним, — говорю я, тихо вздыхая. — Вместо этого я позвонила Кэлу. Он гулял с Уэссоном, так что я позвонила ему по видеосвязи.

Я струсила звонить собственному мужу? Ага. Но я знала, какой будет его реакция, а я была слишком уставшей и измотанной, чтобы слушать нотации и требования. И, по крайней мере, я смогла увидеть Уэссона.

— Значит… ты вообще не говорила с Рейнджером? — спрашивает он.

Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него.

— Нет. Я трусиха.

Он всматривается в мое лицо.

— Хочешь, я позвоню ему?

Я цокаю на него.

— Заткнись.

— Серьезно. Или мы могли бы просто отправить ему селфи. Это было бы чертовски ясное сообщение.

Я смеюсь и снова кладу голову ему на плечо.

— Знаешь, что раздражает? — говорю я. — Тебя трудно не любить.

— Как и тебя. У меня странное желание поблагодарить тебя.

Я смотрю, как Белль обрабатывает раны Чудовища, и говорю:

— Взаимно.

Но мы не произносим этого. Мы не говорим «спасибо» и не заканчиваем вечер. Мы сидим молча, и слова, которые не нужно произносить, витают вокруг нас.

Спасибо, что не бросил меня.