– Конечно, ваше величество, – покорно отозвалась сиделка, пряча флакон в карман фартука.

– Даэнир! – сказала в пространство Дженни и посмотрела на меня. Подмигнула. – Сейчас разберемся. Дэн считает заклятия и ауры всех, кто прикасался.

Сиделка выкатилась из палаты и пошла по коридору. Двое гвардейцев у дверей в лечебное крыло даже не посмотрели в ее сторону, она на дню сто раз мимо ходит.

Жидкость во флаконе слегка побулькивала при каждом шаге. Редкостная штука и очень ценная. Сиделка погладила флакон в кармане. Девчонка хлипкая, ей пяти капель достаточно.

А она-то потолще будет, покорпуснее, и магии у нее пятнадцать единиц, как иначе-то за больными ухаживать? Переворачивать, мыть, переодевать. Ей, наверное, и десять капель на дозу бы назначили? Только кто же ей даст такое средство? Она и видит-то его второй раз в жизни, первый был, когда еще короля Роланда отравили, ему тогда герцог Фарней выделил из личного запаса флакон. Оно же не по весу золота, по весу алмазов идет, в тройном эквиваленте!

Гладкое шлифованное стекло так и притягивало пальцы. Ну до чего же бесценная вещь! И зельевару отнести… а никто ведь не знает, сколько его было? Свежий совсем, если отлить чуток в скляночку… она не девочка уже, у нее спина болит и суставы крутит, сестра у нее старшая болеет, мужу бы не повредило, совсем вялый стал, супружеский долг неделями не отдает.

Сиделка остановилась, поглаживая флакон в кармане фартука. А ну как следы считают? Так она не посторонняя, предписание целителя выполняла, он у нее в руках и должен быть. Она пломбу снимала при королеве, бант развязывала, воск счищала.

А зельвевару все едино, что моча, что бальзам бесценный, разольет по колбам и начнет проверять чужую работу качественно и количественно, сколько добра переведет зазря нагреванием и титрованием. А чего проверять, у кого рука поднимется такую роскошь губить?

Сиделка вынула флакон и посмотрела на свет. Густой рубин пропустил солнечный луч из окошка и заискрился внутри спиралями сияющих золотых искр. Ничего же не будет худого, если она маленький глоточек сделает? Крошечный! Прежде, чем зельевар его на пробы разберет?

Оглянувшись, сиделка быстро скрутила пробку и понюхала. Гадость, глаза режет! Целитель сказал, что воняет, как протухшая медуза с гнилым луком и на вкус такое же. Сделала осторожный глоток и быстро вернула флакон в карман. Никто не видел? Слизистый, вяжущий, горько-кислый вкус сменился легким жжением на языке, затем приторная сладость вдруг заполнила рот. Какое средство интересное!

Сиделка дошла до конца коридора и там упала, раскинув руки.

***

Извините, что мало, пока больше нет.

– Привыкай к жизни очень богатого и публичного человека, – жестко сказала Дженни, когда я прорыдалась, проикалась и напилась успокоительного. – Врагов, завистников и недоброжелателей будет много. Всегда.

Дело раскрыли неприлично быстро, за час. Столько понадобилось, чтоб сделать анализ бальзама и считать остаточные следы. Моник отправилась в казематы, дон Меер вытряхнул ее наизнанку за десять минут и брезгливо вытер руки. А ее муж, обливаясь слезами, писал прошение о разводе.

Много нового узнал о жене.

Флакон он передал, но искренне восхищался щедростью и любовью жены к сестре, а вовсе не злоумышлял. О наследстве совершенно не подозревал, и знал не больше, чем обычные люди, читающие новости в газетах. На службе его оставили, только перевели из столицы в один из королевских замков на окраине королевства. Детей к себе выписать разрешили.

– Не хочу так жить! – замотала растрепанной головой.

– Думаешь, я хочу? – грустно поникла Дженни. – Мы были бы так счастливы с Даэниром, если бы он не был королем.

– Это ужасно! Ужасно! Из-за паршивых денег… Я хочу в деревню!

– Не волнуйся, тебя везде достанут, – усмехнулась Дженни. – И в лесу, и на необитаемом острове.

– Знать, что мать и сестра тебя приговорили… Ик!

– Ну, мать просто хотела замуж выдать. Даже не за старого и противного, – педантично уточнила Дженни. – За молодого перспективного мага. Донья капризничать изволит! Баронет Нуаре завидный жених!

– Надеюсь, у него больше не будет перспектив после того, как его отца приговорят к каторге?

– Понимаешь, для Совета магов принудить к браку девчонку не такое уж преступление. Козлы старые! – Дженни погрозила кулаком воображаемым козлам. – Они так же к собственным женам, дочерям, племянницам и сестрам относятся. Им нравится власть над судьбами других людей. Даэниру еще долго придется это ломать. Указ он подписал, а вот добиться его исполнения намного сложнее. Ничего, мы постепенно справимся. И свободы выбора спутника жизни добьемся, и всеобщего образования.

А самое-то главное!

Дженни мне оставила три листка замагиченной бумаги. Дорогущей! Размером с ладошку. Я по слабости дара не могла отправить ерундовый вестник. А тут что напишешь, то перед адресатом моментально появится. Могу написать Ирме, какого страху натерпелась. Но она же сразу прискачет, а ей тоже надо и уроки делать, и отдохнуть. Собственно, мне и писать больше некому.

Я взяла перо и вывела: «Дорогой Эммет! Сегодня меня попытались убить. Я начинаю привыкать к пристальному вниманию…». Закончила тем, что жива и здорова и надеюсь на встречу. Переписывать не буду, пусть коряво и косноязычно, но Эммет будет рад получить весточку. Ведь рад? Хоть один человек, кроме Ирмы, может быть ко мне неравнодушен не из-за огромного, свалившегося богатства, а потому что я – это я?

Он конечно, мне не жених, помолвки не было, договоров не было, родители приданое не обсуждали. Кроме пары поцелуев, вообще ничего не было, но мне так нужна поддержка! Он мне ничего не должен, и не обещал, но неужели ему лень будет написать пару ободряющих строк? Мне так стало себя жалко, что пара слезинок упали на бумагу.

Листочек замерцал и растворился в пространстве.

Я прослушала три лекции. Решила задачку по стереометрии. Съела пресный невкусный ужин, приняла лекарства. Ответ не пришел.

Новая сиделка, молчаливая крепкая женщина лет сорока, помогла мне добраться до ванной комнаты. Хоть кудахтать не стала, зачем вставать, почему себя не берегу. Пациентка желает ванну, значит, делаем ванну. Две недели не мыться, это вообще как? Все чешется.

Стоять под душем я не смогла бы, мне быстро организовали сидячую ванну с чередой и мелиссой. Минут десять я посидела в горячей воде, немножко поплакала, не без того. Помыла голову, отдыхая каждые две минуты. Затем спохватилась, что окончательно разомлею и не смогу выбраться. Но сиделка только хмыкнула, спустила воду, вытерла меня, закутала в халат до пяток и позвала служителя.

Вот я глупая! Тут же пострадавшие гвардейцы лечатся, придворные иногда попадают после дуэлей, явно персонал должен быть и на такие случаи, когда магией нельзя прикасаться, только руками. Здоровущий служитель, как пушинку, донес меня до перестеленной кровати.

– Вестника не было? – встрепенулась надежда. Вдруг, пока я купалась, пришел ответ?

– Нет, донья Солейн, только букет доставили от графа Корти. Его проверили, безопасно.

– Уберите.

– Такой красивый? – удивилась сиделка.

– Голова от запаха болит, – я неприязненно покосилась на темно-красные розы с кочан капусты величиной. – Возьмите себе, пожалуйста.

Сиделка кивнула и унесла цветы. Вернулась, проверила окно и погасила свет. Предупредила, что выйдет на вечернюю пересменку, поужинает и через полчаса вернется. Я сказала, что чувствую себя намного лучше, она может не торопиться и ночевать рядом тоже не нужно, хочу одна побыть. Устала от людей.

Скорчилась на кровати и зарыдала. Никому я не нужна!

Устала плакать и обняла подушку. Хватит слез. Раз я никому не нужна, то и мне никто не нужен. Буду сильной, дерзкой, буду пинать всех, кто полезет в надежде на миллионы дедушки. Приняв взвешенное решение, успокоилась и заснула.

Сны снились дурацкие: то меня душил шелковый шарфик, превращающийся в мягкие надушенные ладошки Моники, то нес в лапах дракон, то я плыла в воде и вокруг меня разрезали волны хищные треугольные плавники. По плечам бегали пушистые лапки Линды, в лицо дул промозглый ветер.