Резануло от этого воспоминания так, что до крови закусил губу.

Ну почему, почему все рухнуло? Ведь мы же любили, жить друг без друга не могли! Когда все пошло по звезде?

По времени — когда ее проект метаверс-ивента отвергли, отдав предпочтение созданному нейросетью. Фактически под откос пошла ее карьера концепт-художника и диджитал-иллюстратора. Я ничем не мог ей помочь — только посочувствовать. Ей, как и многим другим, никто не мог помочь — локомотив прогресса безжалостен. Кто-то осваивал новые возможности и открывал новые перспективы, а кто-то рыдал, искал утешения в бутылке и сомнительных удовольствиях, не сознавая, что «как раньше» уже не будет.

Я очень ей сочувствовал. Но не мог понять и простить одного: того, что она забила на семью.

Ровно в семь утра, подчиняясь сигналу встроенного будильника, Жак устроил мне армейскую побудку. В полное меню входило: легкий скулеж, возмущенный вой, бешеный лай. А поскольку и выл, и лаял он довольно противно, лучше было подрываться на первом пункте.

Я села с закрытыми глазами, нашаривая тапки. Веки никак не желали подниматься. Вий бы потребовал их поднять, но я сейчас себя чувствовала, скорее, Хомой Брутом.

— Спи, Ритуль. — В комнату заглянула мама. — Я выведу.

Было очень соблазнительно согласиться и дрыхнуть дальше. Может, даже до обеда. Но я знала, что голову лучше проветрить с утреца. Иначе потом она весь день будет напоминать ведро с ржавыми гайками.

— Да уже проснулась. — Я зевнула. — Все равно не усну. Лучше пожарь блинчиков, а? Из бутылки?

— Хорошо, — кивнула мама. — Пакетики возьми.

Могла бы и не напоминать. Поскольку Жак сопровождал меня практически везде, то и пакетики собачьи в сумке были всегда. С сумкой вместе и утонули. Так что пришлось отмотать от рулона простых, неэкологичных. И порыться в мамином шкафу — не идти же в платье, которое не успело высохнуть. К счастью, размеры у нас почти совпадали.

Мамин шкаф неизменно вызывал у меня сложное чувство: адову смесь недоумения, возмущения и восхищения. Там было всё, причем очень-очень плотно.

Мать, возмущалась я, выброси половину, все равно ведь не носишь. Или давай в приют бомжацкий отвезу.

Нет, невозмутимо отвечала она, а вдруг мне захочется надеть.

Пес выл у двери, поэтому времени на раскопки не оставалось. Вытащила то, что лежало ближе к краю и не требовало глажки: льняные мятые бермуды цвета поздней осени и черную майку-алкоголичку. Босоножки тоже были мокрыми, пришлось позаимствовать мамины кеды. На размер больше, но терпимо. Схватив дежурные ключи с крючка, я открыла дверь, и мы ссыпались по лестнице во двор.

Быстро задрав ногу прямо у парадной, Жак потянул меня к арке. Время от времени я оставляла его у мамы или сама ночевала у нее вместе с ним, поэтому все окрестные маршруты он изучил досконально. Вот и сейчас тянул меня влево, в сторону собачьей площадки, где наверняка уже собралось изысканное общество. Мне же туда совсем не хотелось. Разнимать собачьи свары — то еще удовольствие.

— Ив, давай на променад! — приказала я строго.

Услышав вторую половину своего официального имени, Жак понял, что спорить бесполезно. Хрюкнул обиженно и поплелся вправо, в сторону прогулочной зоны. При этом всем своим видом показывал, что глубоко протестует, но вынужден подчиниться грубому насилию.

По правде, променад я тоже не особо любила — тот самый, культовый, между Первым Медом и улицей Чапаева. Днем и вечером там было слишком людно, к гамакам и качелям разве что очереди не стояли. Но сейчас, в семь утра воскресного дня, умытый ночной грозой город принадлежал только зожникам и собачникам.

На набережной я отстегнула поводок от шлейки-жилетки. Жак неторопливо трусил на несколько шагов впереди, время от времени оглядываясь: а вдруг Марго потерялась. Он любил демонстрировать независимость, которая большей частью была показной.

В марте ему стукнуло три года — самый расцвет, учитывая, что живут французские бульдоги лет десять–двенадцать. Щенка подарил мне на день рождения тогдашний бойфренд Леонид. Прощальным подарком. То есть Ленька не знал, что подарок прощальный. У нас все шло к закату, я уже понимала это, а он еще на что-то надеялся. Через месяц мы тихо расстались, а Жаконя остался.

Жаком его назвала заводчица. В том помете все щенки были на Ж: Жаннетта, Жозефина, Жуан, Жером и Жак. В общем, вполне французы.

Можете придумать другое имя, сказала она. Но только на Ж.

Жак — это было слишком простенько. В голове упорно крутилось: Жак-Ив… Кусто. Так его и записали в родословную — Жак-Ив. Почему? Да кто был знал эти ассоциации. Щенком он напоминал батискаф.

Я шла и рассеянно шуршала пакетами в кармане. Им вторил звук резиновых кед по гранитной плитке: не скрип, не топ, а какой-то странный чвак. Внизу под парапетом лениво плескалась вода. Вся эта музыка эхом отдавалась в тяжелой с похмелья голове.

Мне было паршиво. Просто забибись как погано и мразотно. И не только физически. Ночная анестезия отошла, и теперь мысли дергали, как полный рот гнилых зубов. Хоть и говорят, что стресс — убийца алкоголя, но в моем случае они обнялись и блокировали боль. Полностью ее отключили, а заодно и здравый смысл. Иначе не случилось бы… того, что случилось.

Но сейчас ночное происшествие казалось сном. Ярким эротическим сном, не более того. А вот другой эротический эпизод грыз изнутри, с изнанки опущенных век. Как бы мне хотелось его оттуда выковырять, выцарапать! Чтобы не осталось ничего. А ведь еще предстояло очистить квартиру от Володькиных вещей. Собрать в сумку, отвезти в понедельник на работу… Оставалось только порадоваться, что я не захотела до свадьбы жить вместе.

Ну если больше нечему порадоваться, то хоть так.

Сделав круг, мы с Жаком вернулись домой. Он с сопением и хрюканьем набросился на паштет в миске, а я села за стол. Мамины кружевные блинчики «из бутылки» не лезли в глотку, однако обижать ее не хотелось. Мужественно съела два, еще пять штук положила в контейнер с собой.

— Деньги-то хоть есть? — спросила мама, сняв с вешалки высушенное феном и выглаженное платье.

— В смысле? — не поняла я, запутавшись в подоле.

— Карты-то утонули.

— Не последние, — отмахнулась с досадой. — Карты. Это вообще говновопрос. Вот паспорт, права, телефон… Ладно, ничего. Драма, но не трагедия.

— По сравнению со всем прочим?

— А все прочее — вообще драмкружок. Вывезу, не беспокойся. Главное — пережить завтрашний день.

Я храбрилась, конечно, но на самом деле плохо представляла, как это будет. Поэтому старалась не представлять.

Мама вызвала нам с Жаком такси, напихала еще какой-то еды в пакет. Через полчаса мы были уже дома. Переодевшись, я начала методично складывать Володькино барахло в старую дорожную сумку. Чтобы ничегошеньки не осталось. Моих вещей у него дома тоже было немало, но без них я вполне могла обойтись.

Закончив, завалилась на диван, положила на живот мак и открыла чат. Подумала и набила:

«Привет, Вась. Со мной случилась жопа».

Макс

Пока Витька дрых, я пожарил глазунью на двоих, сварил кофе. Половину оставил на сковороде под крышкой, вторую скинул себе на дизайнерскую тарелку с цветочками и надписью «Кто сдох — тот лох».

Пока ел, прикинул план первоочередных мероприятий, исходя из того, что Ника вряд ли сможет разорваться пополам. И на даче тоже не останется. Либо поедет домой, либо к матери забрать Нюту. Причем второе — вероятнее. Поэтому желательно ее опередить.

Достав телефон, я нашел в контактах номер нашего офисного водилы Мишани и предложил побатрачить сегодня на меня за еду и два отгула.

— Три, — выдвинул контроффер Мишаня. — И до полного бака.

— Идет, — согласился я. — Пиши адрес. Жду.