Мне вдруг показалось, что я сплю и вижу какой-то эротический кошмар. И неизвестно, чего в нем больше — собственно кошмара или все-таки эротики.

Я бы и сама встала, конечно, но почему-то протянула руку. Как завороженная. Он резким рывком поднял меня, но ладонь не отпустил, держал крепко. Пробило дрожью — от холода. Или… не только? Его рука, такая же мокрая, как и моя, показалась горячей.

Мы смотрели друг на друга сквозь сверкающие на свету струи дождя. Это продолжалось всего несколько секунд. Я едва успела подумать, что мужик, кажется, интересный — во всяком случае, при подобном освещении. А потом молния ударила в дерево совсем рядом, и тут же раздался такой грохот, как будто надвое треснул земной шар.

Ойкнув, я дернулась — и оказалась в его объятиях.

Может, молнией задело и меня, по касательной? Выжгло все, чем можно было соображать. Это уже потом, задним числом, я пыталась что-то вспомнить и проанализировать, но осталась только огненная вспышка. Похожая, кстати, на оргазм, потому что тот тоже начисто отключает голову, оставляя лишь концентрат чувственного наслаждения.

Исчезло все — здравый смысл, контроль, мораль и тому подобное. Одно только желание — такое же ослепляющее, раскаленное, как та самая молния. Навстречу его желанию, недвусмысленно, рельефно подчеркнутому мокрой тканью брюк.

Оказывается, бывает вот так — чтобы два абсолютно незнакомых человека встретились и словно сама природа, сама стихия швырнула их навстречу друг другу. Остановиться было бы уже невозможно.

Я прижималась к нему, все крепче и крепче, закрыв глаза и запрокинув голову, дрожа теперь не столько от холода, сколько от нетерпения. Его руки тяжело легли на бедра, и я ловила их тепло. Оно проникало сквозь кожу, а внутри, словно ответом на пароль, отзывалось, разгоралось мое собственное тепло, такое же тяжелое и влажное.

Его губы пробежали по коже, собирая с нее капли, поднимаясь вверх, от груди, по шее. На мгновение замерли, потом жадно накрыли мои губы, жестко, почти грубо раздвигая их языком. Мы набросились друг на друга так, словно только и ждали этого, не один год.

Я ловила его язык зубами, слегка прикусывала и отпускала. Позволяла ему зайти глубоко и сжимала губами. Самым кончиком обводила губы по контуру, словно рисуя их остро заточенным карандашом, снаружи и внутри. Задыхаясь, на секунду отрывалась от них, чтобы глотнуть воздуха, и снова бросалась в бой.

То ли борьба, то ли игра? Если игра — то как будто на выживание. Или качели, замирающие в самой верхней точке. Немного оттянуть то, что неизбежно произойдет. Случится прямо сейчас. Но сначала надо побалансировать на краю, на грани, в бесконечных вспышках молний и ударах грома — заряжаясь энергией от этого буйства небесного электричества.

Чуть сильнее сжав мою нижнюю губу зубами, он отпустил ее — и тут же потянул меня за руку к машине. Молча — к чему слова? Открыл дверь, через голову стащил платье, бросил его куда-то назад и подтолкнул к пассажирскому сиденью.

Макс

Возможно, свою роль сыграло и воздержание, потому что с Никой у нас давно уже ничего не было. Ровно с тех пор, как добрые люди намекнули: Харитонов, макушка не чешется? Пощупал озадаченно, а там и правда… рожки пробиваются.

Сначала она выкручивалась, юлила, как змея.

Нет-нет, это не то, что ты подумал. Это просто коллега, у нас ничего нет. Я не такая, я жду трамвая. Как ты можешь? Наверно, сам ходишь по бабам, а на меня стрелки переводишь.

Вот это последнее, про стрелки, точку и поставило. Причем запустив совсем другой процесс. Забыла, идиотка, с кем дело имеет.

Потом и скрываться перестала. Все чаще приходила поздно, пьяная, а то и вовсе не приходила. Я ждал, когда накопится достаточно компры, а до тех пор всеми силами пытался оградить от этого дерьма Нюту. Но Ника восприняла это как безнаказанность и окончательно распоясалась. И я понял, что пора заканчивать.

А ведь отец предупреждал: осторожнее, Максим, в этом омуте очень жирные черти. Он видел людей насквозь. Но Максим был слишком сильно влюблен, чтобы прислушаться.

Я ей не изменял, хотя возможностей хватало. На работе достаточно было бы щелкнуть пальцами, без преувеличения. Но дед с отцом впечатали с детства: не сри, где жрешь. Цеплять какую-то незнакомую одноразовую блядь тем более было брезготно. Да и не мог я себе этого позволить в перспективе судебной бойни за ребенка. Мало ли где наследишь, а образ должен быть кристально безупречным.

Так что… обходился своими силами, когда припекало. Но сейчас крышечку сорвало. Все сошлось — голод, ярость, гроза… ее тело под мокрым платьем. И что-то еще — за гранью понимания. Будто совпали какие-то частоты, вошли в резонанс — и получился взрыв.

У Нюты был деревянный пазл. Простенький и, на мой взгляд, скучный. Но ей страшно нравилось, как соединялись кусочки — с сочным щелчком. Когда рядом ударила молния и девушка оказалась в моих объятиях… я даже сам не понял, как это произошло. Но когда это случилось, словно вот так же щелкнуло: два кусочка встали на свои места. Как будто ее тело идеально заточили под мое.

Я целовал ее — и это само по себе было как стихия, как гроза. Гроза вокруг — и гроза внутри меня. А судя по тому, как она отвечала, и внутри нее тоже. И я знал, что сейчас будет. Затормозить было уже невозможно — как остановить рукой поезд.

Она дрожала, прижимаясь ко мне всем телом, тяжело дышала, запрокинув голову, с волос текла вода, от мокрой кожи пахло чем-то неуловимо тонким и нежным — сквозь холодный, тяжелый запах дождя. От этого аромата кружилась голова.

Я чувствовал ее так, словно уже был в ней. Только мокрые тряпки и мешали — к черту их!

Повел ее за руку к машине, и она послушно пошла. Нет, не послушно, а так, словно сама вела меня. Кто из нас еще хотел сильнее?

Стянул с нее платье — лифчика не было. Серебристо блеснула в очередной вспышке не тронутая загаром кожа на маленькой высокой груди, которая так и просилась в руку. Бедра перечеркивало мокрое кружево. Дернул нетерпеливо, пытаясь снять, и оно порвалось под пальцами.

Если бы кто-то ехал мимо, удивился бы этой пикантной сцене. Но кого понесет в такую погоду, да еще ночью? А если бы и понесло — мне было плевать на все. Даже если бы вокруг столпилось человек сто со свечками и ценными указаниями.

Девушка сидела на пассажирском месте, откинувшись на спинку, смотрела из-под ресниц. Наклонился, опираясь коленом о порожек — жутко неудобно, но и на это плевать. Обвел языком твердые соски, похожие на вишневые косточки, провел по плоскому животу до самого лобка. Кожа в мурашках была похожа на намокшую замшу. Отзываясь на прикосновения, ее ноги раскинулись приглашающе.

Ох, как же у тебя там тепло и скользко!

Пальцы вошли легко и глубоко. Она глухо застонала, подалась навстречу. Свет фар остался снаружи, но молния на секунду выхватила из темноты полоску зубов, блеснувшую между приоткрытыми губами. Гром гулко отозвался в животе, и я даже не сразу понял, что она тянется к моей ширинке, пытаясь расстегнуть молнию.

А дальше начались чудеса акробатики. Едва не срывая пуговицы, снял рубашку, бросил назад, к ее платью, спустил брюки. Каким-то образом удалось втиснуться на сиденье самому, усадив ее к себе на колени, лицом к лицу. Приподнял, жадно впиваясь, вжираясь в ее губы. Она обхватила меня ногами за талию и мягко опустилась, позволив войти — плотно и глубоко.

Эта поза не предполагала большого размаха. Однако движения, ограниченные узким пространством и тесной близостью объятий, сливались в настоящий экстаз. Шум дождя, ослепительные вспышки, раскаты грома усиливали его многократно. Так же, как и ее стоны, которых она нисколько не стеснялась. Мы словно поднимались по крутой лестнице, причем хозяйкой положения была она, а я лишь придерживал ее, чтобы бабочка не соскользнула с булавки.

Ее дыхание сбилось, стало судорожным, рваным, похожим на всхлипы. Она то выгибалась назад, то опускалась, плотно прижимаясь к моей груди, касаясь лица губами.