Ну да, еж — птица гордая, пока не пнешь, не полетит.

Макс, а сделай что-нибудь такое, чтобы еж взмахнул крылышками и стартанул уже. Куда-нибудь.

Но Макс молчал. Точно так же, как я вчера. Прошло утро — в трудах, потом обед. И тишина.

Обиделся на мою вчерашнюю… эм… сдержанность? Да ну, он не какая-то барышня-обиженка. Если молчит, значит, есть причина. И кто мешает мне написать самой?

Кстати, я заметила, что люди незаметно перестали звонить. Если очень надо, то пишут сначала: «можно набрать?» Не все, конечно, но многие. Меня это вполне устраивало, я не любила разговаривать по телефону. Даже по работе предпочитала переписку. Несанкционированный звонок — это вторжение в личное пространство, нарушение дистанции, неуважение к чужому времени. Хуже только голосовые сообщения, их я вообще никогда не слушала. Поэтому, спросив Макса: «Позвонишь?», я выдала ему карт-бланш.

На мое «как ты?» Макс не ответил. И даже не прочитал. Я реально забеспокоилась. Не случилось ли чего-нибудь? С дочкой? Все-таки после операции. Хоть он и говорил, что все в порядке, в понедельник выпишут, но вдруг какое-то осложнение?

Подождав, еще немного, написала снова. Плюнула на все свои принципы и позвонила. Сначала абонент был недоступен, потом гудки, гудки… После третьей попытки я все же притормозила. Или не может ответить, или… не хочет. В любом случае нет смысла долбиться башкой в закрытую дверь. Как сможет — перезвонит или напишет. Или нет.

Занимаясь новым проектом, я без конца поглядывала то на часы, то на телефон. Жак чувствовал мою нервозность и тихо поскуливал на лежанке.

Ну что ж мы все время как журавль с цаплей? То я морожусь, то он.

К концу рабочего дня все мои вчерашние и утрешние переборы стали казаться такими жалкими и мелкими, до зубной боли. Страх? Боящийся… как там? Несовершенен в любви (Первое послание Иоанна, 4:18)? Сейчас меня сильнее пугало, что Макс просто подумал и понял: нет, ни к чему ему все это. По той же самой банальной причине: у него ребенок, зачем ребенку мачеха, да еще такая… со странностями.

Хотя… Макс не стал бы прятаться в окоп. Так бы и сказал: извини, Марго, но нет. Ничего не выйдет.

Тогда в чем дело, твою мать?

Слезы брызнули, как у клоуна. Жак заскулил уже в голосину, поставил лапы мне на колени, заглядывая в лицо. Я гладила его и позорно шмыгала носом. Потом выпила водички, подправила макияж и выключила комп.

— Поехали домой, Жаконя, — сказала фальшиво веселым голосом. — Все хорошо.

Ни хера не хорошо. Ну и ладно.

Дождь кончился, но в воздухе висела мелкая водяная пыль, намекая, что для жизни в Питере не мешало бы отрастить жабры. Пока дошла от машины до парадной, ворс пиджака мокро засеребрился. Вытаскивая из сумки ключи, подумала рассеянно, что Жака надо будет хорошенько вытереть. Иначе сделает это сам — о мебель.

— Рита!

Ключи выскользнули из руки и аккуратно провалились в решетку у двери. Макс подошел, обнял так крепко, что я пискнула. Жак озадаченно тявкнул, не зная, что делать: поздороваться или облаять, защищая хозяйку.

— Я тебе звонила весь день, — пробурчала невнятно ему в плечо.

— Извини, я не мог ответить.

Он смотрел на меня так, что задрожало под коленками, мелко и сладко. Что-то изменилось за эти три дня. И снова стало страшно, но только по-другому. Как на американских горках, на самом верху, когда вагончик замирает, чтобы через секунду с грохотом обрушиться вниз. И жутко, и восхитительно.

И снова мы целовались так, словно готовы были друг друга проглотить. Пока не открылась дверь и не вышла злобная бабка со второго этажа.

— Бесстыжие! — заблажила она. — Тут дети ходют, а они лижутся, разве что не сношаются.

Я фыркнула и тут же ойкнула, вспомнив про ключи. Проклятье, второй раз за месяц! Но сейчас хоть достать можно.

— Макс, чем быстрее вытащим, тем быстрее будем… это… сношаться, в общем.

Рассмеявшись, он сходил к машине и вернулся с какими-то инструментами. Поддел решетку, достал ключи. Жак наблюдал за ним с огромным интересом и лез под локоть. Наверно, хотел помочь.

Когда уже поднимались в лифте, Макс положил руки мне на плечи и сказал тихо:

— Ты мне очень нужна, Марго. Правда!

Макс

Даже удивительно, как мгновенно сдуваются такие маленькие гаденыши, стоит их только прижать к стене, в любом смысле прижать.

Ой, дяденька, простите, я больше не буду. А понтов-то было, понтов! Сеньор сраный помидор, по самые помидоры.

— Один вопрос, говнюк. Зачем? Не тебе зачем, это и так ясно. Ему зачем? Любавину? У него же и так доступ есть. Подставить меня? Но это глупо. Семейное предприятие, никаких левых акционеров. Что хочу с заводом, то и делаю.

— Чтобы слить биг дата, — шмыгнул носом Леха. — Он не мог со своей учетки. То есть мог, но это как расписаться.

— Угу, я так и понял. Ну и что с тобой делать, принц помойки?

— Могу уйти по собственному, — предложил он.

— Да-да, — кивнул я. — Еще скажи, что без отработки. Нет, мальчик, ты попал. Капитально попал. Вы, кажется, не прочухали, на кого хвост подняли.

— Это незаконно, — проблеял Леха, бледнея.

— Серьезно? А ты подай на меня в суд. Телефон сюда! Карманы вывернул на стол.

Он все-таки смекнул, что лучше не спорить — целее будет. Положил на стол айфон, вытряхнул карманы. Я дополнительно обшмонал, толкнул его на стул, дал лист бумаги.

— Пиши, падаль.

— Что?

— Все-все. Закладывай своего покровителя с потрохами. В деталях и подробностях. Чем качественнее заложишь, тем больше вероятности, что останешься жив.

Подумав, Леха взял ручку и начал писать. А я позвонил в айтишку и вызвал его зама. Из тех обиженных, на кого юное дарование поплевывало сквозь щель в зубах.

— Константин Сергеевич, — сказал, когда тот вошел в кабинет. — Вам сегодня поработать придется. Во-первых, ликвидировать учетки вашего начальника и Любавина. Во-вторых, сменить все коды, пароли. Всё, куда они в теории могли бы зайти.

— Но мы же весь день меняли, — вытаращил глаза Скорцев. — Финка и так в истерике.

— Ничего, переживут. Я ясно выразился?

Разумеется, ему было ни хера не ясно, но он кивнул и вышел. Выполнять. Когда я говорил в таком тоне, это было самым разумным.

Леха продолжал писать, покусывая кончик ручки, а я вызвонил пару ребят из охраны, а потом Николая и Любавина. Генеральный и коммерческий пришли вместе.

— Присаживайтесь, — предложил я и посмотрел на Леху.

— Ну что, Достоевский, закончил «Преступление и наказание»?

Взял у него лист, пробежал глазами, положил перед Николаем и Ильичом.

— Экземпляр один, читаем бодро. И никаких резких движений, пожалуйста.

Николай заморгал удивленно, Любавин, чуя, что жопа подгорает, стиснул челюсти.

— Ну ты и гнида, Паша, — скривился Николай, закончив чтение. — И какого хуя в шоколаде тебе не хватало?

— Вопрос риторический, — хмыкнул я. — Некоторым сколько ни дай, все мало. Особенно если заодно подгадить можно. Ну что, Пал Ильич, будем писать второй том?

— Иди ты на хер, щенок! — рявкнул тот и попытался встать, но дюжий Валера, живо смекнув, что к чему, усадил его на место.

— Я не по этой части, Пал Ильич. Я по девочкам. Поэтому пидорасов не люблю. Не хотите — не надо. Достаточно того, что ваш протеже накатал. ОБЭП (отдел по борьбе с экономическими преступлениями, в настоящее время называется иначе (ОЭБиПК — отдел экономической безопасности и противодействия коррупции), но в обиходе используется старое название) разберется. Вы можете быть свободны… пока. А мы продолжим с юным дарованием.

Любавин стряхнул с плеча руку Валеры и вышел, бахнув дверью. Николай выругался сквозь зубы.

— Что еще? — Вид у Лехи был такой, словно сейчас разрыдается. — Я все написал.

— Ну и умничка. — Я вставил в комп флешку, которую он вытряхнул из кармана. — Пароль! Леша, не испытывай мое терпение. Как ты там сказал про хитрую жопу? Если уж на «Энигму» нашлась «Бомба», то на твою фиготу тем более найдется. Не усугубляй.