Мульты про тюленек в телефоне не спасали. Про чертова кота Финдуса прочитали три раза и нашли всех сраных мюкл на картинках. Сначала было скучно лежать и хотелось встать, а когда после обеда как раз уже потребовалось потихоньку подниматься и ходить, Нюта начала ныть, что вставать не хочет, потому что болит животик и плечико.

— Плечо-то почему? — удивился я.

Оказалось, так и должно быть. Медсестра с важным видом залила что-то невнятное про какой-то там диафрагмальный нерв, но гугл подтвердил. Мол, это такая фишка лапароскопии: закачивают в пузо углекислый газ, чтобы было виднее, а он потом выходит не сразу и на что-то там давит.

А Марго небось спросила бы своего нейробота. Хотя чем гугл отличается? Нейробот просто идет в тот же поиск и собирает инфу гораздо быстрее. И все же к нейросетям у меня было стойкое отвращение. Даже если приходилось ими пользоваться.

Я, конечно, делал скидку, что в больнице все дети вредные и капризные, но все-таки вынужден был признать, что нагадить Ника успела конкретно. Даже с учетом того, что строгую Полину Нюта побаивалась и слушалась. Мамашины интонации вполне угадывались. И даже «крыска» — сморщенный нос и оскаленные зубы из-под приподнятой верхней губы. Точно так же делала Ника — перед тем как заистерить и бахнуть об стену очередную чашку или тарелку. Я смотрел на Нюту, слушал ее нытье, и сдерживать раздражение становилось все труднее.

— Па-а-ап, я хочу шоколадку! Не хочу этот суп!

Суп и правда был… своеобразный. Какая-то жидкая слизь, похожая на сопли. Но ничего другого сегодня не разрешалось. Только бульон, рисовый отвар, кисель, бледный чай без сахара.

— Нюта, сегодня нельзя шоколадку. Будет живот болеть.

— А я хочу-у-у!

— Продолжай хотеть дальше.

Скривилась, захныкала, поглядывая, как я реагирую. Поняла, что никак, прибавила громкости. Еще и еще. Видимо, привыкла таким образом добиваться желаемого от матери, а теперь прожимала границы со мной. Что уж тут притворяться, я проводил дома не так много времени. Работа, работа… Мама, которой все пофиг, строгая няня и папа-праздник.

Ну вот и расхлебывай теперь, Харитонов.

— Чем громче будешь голосить, тем сильнее будет болеть живот. И тем дольше никаких шоколадок. Только суп.

Последнее слово я сказал таким страшным, просто зверским голосом, что Нюта испуганно притихла. Наверно, представила, что эти сопли придется есть до конца жизни. И сочла за лучшее прикрутить звук на минимум. Только поскуливала тихонько с обиженным видом.

Воспользовавшись паузой, я позвонил Сташевскому и обрисовал картину.

— Хорошо, что аппендицит, — невозмутимо сказал он.

— В смысле? — опешил я.

— Было бы хуже, если бы упала и сломала руку-ногу. У нас, конечно, гигантская фора, но лучше не терять очки. А аппендицит — такая штука, которая от присмотра не зависит. Скорейшего выздоровления!

Марго не звонила, только поинтересовалась сдержанно в мессенджере, как дела. Я ответил так же: все штатно. Как будто и не было ничего ночью.

А было вообще? И что было?

Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Две абсолютно параллельные реальности — и как их совместить?

Сам собой напрашивался ответ: никак. Допустим, захочет Марго познакомиться с Нютой. Допустим, повторяю. Посмотрит на этот цирк шапито и скажет: а на фига ж попу гармонь?

Ближе к вечеру, вытянув из меня все нервы, Нюта устала и задремала. Осторожно, ступая на цыпочки, я вышел в коридор. Прошелся туда-сюда, достал телефон позвонить Марго и тут же услышал из палаты дикий ор. Скрипнул зубами, вернулся.

— Папа, ты почему ушел? — завывала Нюта.

Ну ладно бы еще сказала: я проснулась, тебя нет, мне стало страшно. А тут такое: почему ушел, как посмел?!

— Окей, Нют. Ты в туалет больше не ходишь. Никогда. Ни по-большому, ни по-маленькому. Только в штаны.

— Почему? — обалдела она.

— Ну раз мне нельзя, то и тебе тоже.

Тут, конечно, не билось, потому что туалет был в тамбуре, но Нюта нестыковки не заметила. Подумала и решила, что лучше всем в туалет, чем в штаны. Поэтому я пошел туда и позвонил Марго, присев на унитаз.

— Как Нюта? — спросила она.

— Лучше спроси, как я, — пробурчал я.

— А как ты?

— Жопа. Просто жопа. А Нюта нормально. Надеюсь, завтра уже выпишут.

— Так быстро? — удивилась Марго.

— Так лапароскопия же. И хорошо, иначе я точно рехнусь. Дети в больнице — это какие-то совсем другие дети. А ты как? Чем занималась?

— Пофизкультурилась. С Жаконей погуляла. Прибралась. Поработала. В общем, ничего интересного. Все интересное было вчера.

Всего один намек — и я перепрыгнул в параллельную реальность. Где была она. А потом снова обратно — когда увидел дежурного хирурга, зашедшего осмотреть Нюту. Прощупав и прослушав фонендоскопом живот, изучив проколы под пластырем, он поинтересовался стулом и газами.

Романтика, говорите? Ну-ну…

— Пока все хорошо, — погладив Нюту по голове, врач встал. — Если не будет осложнений, в понедельник выпишем.

— В понедельник? — разочарованно проныл я, совсем как та. — А почему не завтра? Я читал, что…

— Потому что мы не выписываем в воскресенье, — перебил он с выражением профессора Преображенского, советующего не читать до обеда советских газет (отсылка к повести М. А. Булгакова «Собачье сердце»).

— Понятно…

Тяжело вздохнув, я подумал, что завтрашний день похож на пустыню Сахару. А я — на верблюда, которому предстоит пересечь ее в самом широком месте.

Марго

«Трында. Думал, что завтра выпишут, а вот фиг. Только в понедельник».

Посыл был понятен. Еще день с ребенком в больнице. Судя по голосу, когда Макс мне звонил, детка умотала в хлам. К такому жизнь его не готовила. А уж меня и подавно.

«Держись», — ответила я и повела Жака на променад.

Вечер был прохладным и тягучим, как вытащенная из морозилки зефирка. Белые ночи перевалили за экватор, но до Петра и Павла, когда они резко начнут заканчиваться, было еще далеко. Опаловые облака отливали розовым и оранжевым. Пахло сухой пылью и старыми домами. Где-то уже собирались на «Алые паруса» полные молодого буйства выпускники, а здесь, на Петроградке, было тихо и спокойно.

Я любила свой район такой же тихой, но терпкой, до слез, любовью. Может, кто-то и не согласился бы, а для меня он был средоточием питерской магии, ее эпицентром. Глазом урагана. Когда искала квартиру, другие варианты даже не рассматривала. Но это было практически нереально. Либо безумно дорого, либо убито до точки невозврата, либо новодел — но даже он стоил так, что перехватывало дыхание.

Я уже отчаялась, когда подвернулось объявление, в которое сложно было поверить. За какие-то смешные деньги продавали капитально отремонтированную студию в доходном доме герцога Лейхтенбергского на Большой Зелениной. Там, на последнем этаже, под самой крышей со световыми фонарями, когда-то были мастерские художников. Конечно, смешные деньги — это относительно. У меня таких не было, разве что на первый взнос в ипотеку. И все же это показалось подозрительным.

Подняв на ноги всех своих знакомых, связанных с риэлторским бизнесом, я выяснила: квартира продается так дешево, потому что не просто срочно, а «позавчера». У хозяина что называется земля горела под ногами, а в кармане лежал билет до Стамбула в один конец. Такую недвижимость по рыночной цене можно продавать годами, но ждать он не мог. Мне просто повезло.

В старых, особенно исторических домах всегда есть какие-то скрытые баги. В моем тоже, но узнала я об этом, разумеется, после переезда. Можно выровнять стены, поставить элитную сантехнику и смонтировать «Умный дом», но переиграть в одиночку инженерную экосистему старого фонда нереально. Протечки, воздушные пробки в батареях, слабый напор воды, причем ржавой, обледенение и ветровой гул панорамных окон — все это действовало на нервы. А, да, еще вороны, чайки и бакланы! Надо мной не было технического чердака, и эти твари разгуливали по крыше прямо над головой, с цокотом и скрежетом. Жака эти звуки буквально сводили с ума.