— Нюта, мама теперь будет жить в своей квартире, — сказал я, присев перед ней на корточки. — Не с нами.

— Почему-у-у?

Ну вот как объяснить это пятилетнему ребенку? Тем более если он собрался реветь?

Моня стояла в кухонном проеме, скептически выпятив губу, но на помощь не торопилась. И правильно, потому что это моя война.

— Так бывает, Нюта. — Я обнял ее и прижал к себе. — Бывает, что людям трудно жить вместе. Маме трудно с нами. Одной ей будет легче.

— А ты? — Она уткнулась носом мне в грудь. — Ты никуда не уйдешь?

— Нет. Никуда. Только на работу.

Вот теперь я точно не имел права на проигрыш. Абсолютно никакого.

И, кстати, хорошо, что не выбросил оставленные Никой вещи. Потому что она за ними придет, стопудово. И так же стопудово устроит шоу. Хорошо — потому что я вызову полицию. Даже если не приедут или опоздают, вызов будет зафиксирован. Вот и легальный материал, полученный без малейшего нарушения законности.

Уложив Нюту спать, я вышел на кухню. Моня сидела за столом и пила кофе с молоком. Или, точнее, молоко с кофе, но не суть. Пуша лежал под барной стойкой и мусолил искусственную кость.

— Скажи мне вот что, Максим. — Моня со стуком поставила кружку на стол. — До какой степени ты рассчитываешь дойти?

— В смысле? — не понял я.

— Я понимаю, тебе хотелось бы полностью избавиться от Ники. Лишить родительских прав и все такое. Но хорошо ли это будет для Нютки — если мать исчезнет из ее жизни?

Я думал об этом. Еще как думал. Потому что палка была, что называется, о двух концах. И вопрос был даже не в том, что лучше, а в том, что хуже.

— Не знаю, Монь, — сказал честно. — Пока не знаю. И даже не поднимал этот вопрос с адвокатом. Говорили только об определении местожительства. В теории можно объединить в одном процессе с лишением родительских прав, но не слишком разумно.

— Я не советую, а просто делюсь своим мнением. Если оно тебе интересно.

— Интересно. — Я закинул капсулу в кофемашину, и та с рычанием набросилась на добычу. — Излагай.

— Не надо объединять. Щипай курочку по пердышку. Это не тот случай, когда проси миллион, может, дадут тысячу. Скорее, вообще ничего не дадут. А если начать с малого и оставить возможность общения, то шансы есть.

— Все так, Монь. Но ты же понимаешь, что ничего не изменится? Она все равно будет пить, устраивать скандалы. Зачем это Нюте?

— Макс, включи уже голову! — резко сказала она. — Ты хочешь оградить Нюту от токсика, и это понятно. Но обернется против тебя. Потому что девчонка подрастет и выкатит претензию, что ты лишил ее матери. И тогда уже ничего не докажешь. Пусть увидит сама и сейчас. Дети намного крепче и понимают намного больше, чем нам кажется.

Все внутри противилось этому, но Моня была права. Торопиться не стоило.

— И вот еще что… — Она допила кофе одним глотком. — Возможно, ты не согласишься, но каждый имеет право на второй шанс.

— Какой нахер второй шанс? — вспенился я. — Были там и вторые, и третьи, и еще всякие шансы. Она ими воспользовалась?

— Хорошо, — поморщилась Моня. — Пусть будет право на последний шанс. Ты в любом случае ничего не потеряешь. При условии, что выиграешь дело, конечно. Если до нее что-то дойдет, Нюта все равно будет с тобой, но хотя бы сможет общаться с матерью. Если не дойдет… ну тогда ты знаешь, что делать.

— Да, ты права. При условии, что выиграю. Даже думать не хочу, что нет.

Ночью, лежа в постели, я тупо таращился в потолок и гонял мысли по кругу. Так долго и нудно, что они стали напоминать изжеванную до полного безвкусия жвачку. А соскочить не получалось — как с карусели на ходу. И тогда я зажмурился и прыгнул.

Вспомнил ту ночь. Маргариту…

Как будто острый и короткий — секундный — ожог.

Мне это было не нужно. Но помогло вырваться из того круга, по которому я бежал, как загнанная цирковая лошадь. Словно приоткрыл дверь в другую реальность.

Ну что ж, Марго… Возможно, в этом и был смысл нашей встречи.

Марго

— Ма, Жаконю возьмешь завтра на денек?

— Ну… я на дачу хотела. Могу с собой прихватить. А ты куда?

— Куды глаза глядят. Возможно, с культурной программой. Возьми на дачу, пусть побегает на воле.

— Завози утром, до девяти. В воскресенье вечером верну. Отдыхай. Будешь как мамка, сплавившая дитенка бабке.

— Спасибо, заброшу. До завтра.

Она тактично не спросила, одна я собралась культурно разлагаться или помирилась с Вовочкой. Знала, что если «куды глаза глядят», то меня лучше не трогать.

Нажав на отбой, я сказала Жаку:

— Поедешь завтра с бабушкой на дачу.

Мама и правда проходила в наших с ним беседах как бабушка. Ну типа Жак мой ребенок, а мама, соответственно, бабушка. Так что да, она не преувеличивала, говоря про мамку, сплавившую дитенка бабке.

Пес посмотрел на меня с мрачным скепсисом.

Шо, опять?! Совсем мать от рук отбилась.

Я бы взяла его с собой, но в таких вот спонтанных ходках запросто можно было нарваться на дог-совсем-не-френдли. Поэтому предпочитала не рисковать.

Когда мне становилось погано, я садилась в машину и ехала… ну да, именно туда. Куда глаза глядят. Главное — не проморгать мигающую лампочку бензобака. А сейчас мне было запредельно погано. Той тянущей, сосущей болью, как во время месячных. Прошла неделя, легче не стало. Скорее, наоборот.

Когда заканчивались мои прежние отношения, тоже было тухло, но уж точно не так. Сейчас… как будто развели телефонные мошенники, оставив без копейки. И даже не столько денег жаль, сколько крипово от того, что развели.

Одной моей половине хотелось отмотать все назад. И чтобы ничего не было. Чтобы мы не поехали на этот день рождения. Провели бы выходные дома или съездили куда-нибудь. Только не туда.

Вторая, трезвая и рассудительная, понимала, что все однозначно к лучшему. Не поехали бы мы к Никите, что-то подобное все равно случилось бы. В другом месте, в другое время. Возможно, мы были бы уже женаты. И с детьми. Получилось бы намного хуже.

Видимо, первая половина была той, которая ниже пояса, а вторая — которая выше. С мозгом. Они дрались между собой, а результатом этой бойни и была та самая изматывающая боль, как будто к сердцу присосался жирный паразит.

Я застегнулась на все пуговицы. На работе — работала. Старалась пореже выходить из кабинета, чтобы не сталкиваться с Володькой. Но приходилось, потому что мы были в тесной производственной связке. Держалась сухо и холодно — как пакет замороженной брокколи.

Так и говорила себе: я — брокколи. Зеленая, ледяная. Мерзкая!

Володька больше не просил прощения, не подлизывался. Нет! Он вел себя так, как будто это я его смертельно обидела. И теперь с видом присномученика ждал, что я осознаю глубину своей глупости и приползу с извинениями. А он еще подумает, стоит ли прощать.

Нет, ну а что? Он же пришел и предложил забить и забыть. По-взрослому. А я тут со своими детскими капризами — как дура.

Ага, разбежался!

Кстати, его блядство, на минуточку, обошлось мне в общей сложности хорошо за сотку. Новые документы срочно, штрафы, комплект запасных ключей от машины и от квартиры, новый телефон. И это я еще приличный не покупала. Даже при моей очень неплохой зарплате такой выброс ощутимо ударил по карману.

И поделиться ни с кем не могла, потому что было стыдно. Классический кринж — обосрался другой, а обтекаешь ты. Маме и Лерке сказала в самых общих чертах.

Он мне изменил, мы расстались. То есть я с ним. Всё.

Утешал меня Жак. В буквальном смысле облизывал. Забирался на колени и самозабвенно смывал языком макияж. Этот стервец все понимал. Раньше летел к Володьке, теряя уши, а теперь даже не подходил. И грустил вместе со мной.

Совсем недавно время летело, а теперь ползло. И я ползла вместе с ним. Вернее, переползала из одного дня в другой, как старая больная жаба. Впрочем, на качестве работы это не сказалось. Может, даже наоборот — я сливала в нее всю свою злость.