Втянув со свистом воздух, Леха подошел к компу и ввел какую-то комбинацию.

— Ага, блокчейн, — кивнул я удовлетворенно, поскольку так и думал, что прошаренный айтишник не будет держать нетрудовые доходы в Сбере. — Леша, если ты не хочешь, чтобы твоя писулька приобщилась к делу о неправомерном доступе к компьютерной информации, придется возместить. Статья двести семьдесят вторая, части вторая и третья. Копирование конфиденциальной информации, повлекшее крупный ущерб, корыстная заинтересованность, сговор группы лиц с использованием служебного положения. До пяти лет. Если постараться, то больше. Хочешь?

— Нет. — Леха громко сглотнул слюну. — Сколько?

— Все, что у тебя есть. На всех счетах, кошельках. Наличку под матрасом можешь оставить на мороженку. Все переведешь на счет компании. И не думай, что получится смухлевать. Ты плохо обращался с подчиненными, они будут рады тебя утопить. Работай, ниггер.

— Вы обещаете? Что ничего не сделаете?

Ну ты и наглый, парень. Борзота вперед тебя родилась.

— Обещаю. Давай, валяй.

Наскирдовать Леха успел немало. На пару неплохих квартирок хватило бы и на крутую тачку — помимо того, что у него уже было.

— Все? — спросил я, когда его богачество перекочевало на наши счета. — Проверять надо?

— Все, голяк! — ощерился он. — Хотите — проверяйте. Может, трусы вам еще отдать? С дырой на жопе?

— Ладно, ладно, не психуй. Оставь себе. Ребята, заприте его где-нибудь, пока из управы не приедут. Экономбезопасности.

— Вы же обещали! — заорал Леха, пытаясь вырваться из железной хватки Валеры.

— Да, обещал. — Я пожал плечами. — Ну и что? Ты обманул меня, я обманул тебя. Считай, мы квиты.

Парни увели его, а я набрал Андрея из управления экономической безопасности, своего давнего знакомого. Изложил ситуацию и заручился обещанием, что опергруппа будет минут через сорок. Николай все это время сидел молча с круглыми глазами.

— Ну ты и жох, Максим, — сказал он обалдело.

— Жох жохом, а ущерб никуда не делся. Вот что срано, Коля.

Все закончилось только часам к пяти. Обошлось без «маски-шоу». Компы Лехи и Любавина забрали, телефоны тоже, в экранирующих пакетах. Их самих увезли в СИЗО.

— Ну что, Макс, может бахнем по пять капель? — предложил Николай. — Надо расслабиться.

— Извини, не могу. Дочь только сегодня из больницы выписали, надо домой.

На самом деле я уже выкроил минутку и позвонил Полине. Она доложила, что все в порядке. Но были еще сообщения и звонки Марго. Ей ни писать, ни звонить не стал. Просто сел в машину и поехал к ней домой. Ее еще не было. Сидел и ждал, пока она не заехала во двор на своей зеленушке.

Марго

То, что сказал Макс… нет, то, как он это сказал… в общем, предохранители выбило.

Извини, Вася, но иди-ка ты покури со своими лекциями о контроле, независимости и прочей лабуде. Тянитолкай стыдливо спрятался в кусты. Интеллектуальный неокортекс в моей растрепанной башке отключился за временной ненадобностью, уступив полномочия рептильному мозгу, ответственному за базовые инстинкты. В данном случае — чтобы схватить и не отпускать.

Чистый базовый протокол, в котором нет места планам и расчетам, бывшим женам и настоящим детям. Не надо думать, не надо расшифровывать чужое молчание и держать лицо. Предельно злая и жесткая физиология, секс в терминальной стадии, полная взаимная аннигиляция страхов и сомнений.

Остатков цивилизации хватило ровно на то, чтобы насыпать Жаку корма в миску и захлопнуть дверь кухни. Мне было абсолютно наплевать на то, что случилось у Макса днем, почему он не отвечал на сообщения и звонки. Все потом, а может, и никогда.

А сейчас…

Стоя перед раздвижной зеркальной панелью шкафа в холле, я запрокинула голову Максу на грудь и смотрела сквозь ресницы, как он медленно расстегивает пуговицы на моей блузке. Его губы скользнули по шее — горячо, плотно, прожигая кожу насквозь. Казалось, что чувствую все вдвое острее, за себя и за своего зеркального двойника. Магия отражения сложилась с магией белой ночи.

Затвердевшие соски тянулись к его руке сквозь кружево лифчика. Выпустив грудь на свободу, Макс облизнул подушечку указательного пальца, медленно обвел сосок по кругу, по сжавшейся ареоле, прижал кончик. Я вздрогнула, как от разряда тока — такая мучительно сладкая боль, что хочешь еще и еще.

Расстегнув молнию на моих брюках, он спустил их вниз. Вильнув бедрами, я стряхнула их до щиколоток, переступила, и они остались лежать на полу шкуркой полинявшей змеи.

— Любишь смотреть? — спросил тихо на ухо, коснувшись языком мочки.

— Да, — выдохнула я, приоткрыв губы, и Макс жестко накрыл их своими, наклонившись сзади.

Его пальцы медленно, вкрадчиво скользили вверх и вниз по кружевной границе, не пересекая ее. Я уже знала, как он умеет заводить этой мнимой неторопливостью. Одновременно хотелось и растянуть эту пытку, и прекратить ее. И когда пальцы снова выбрались из-под резинки, проникнув под нее на какой-то миллиметр, не выдержала. Поймала их, подтолкнула обратно.

— В эту игру можно играть вдвоем, — шепнул Макс.

Теперь уже он придержал мои руки, мягко смещая в заданном направлении. Под коленками дрогнуло, заставляя раздвинуть ноги — совсем немного, словно приглашая. И пальцами складки под тонкой тканью, чтобы обтянуть клитор. Я смотрела в зеркало, как Макс ласкает его, и низ живота отзывался на каждое прикосновение тяжелым тягучим теплом, влажным и скользким. Наши пальцы сталкивались — разделенные тонкой преградой, от которой он все-таки избавился, стянув одним быстрым движением. А потом взял меня за руку и провел языком от ладони до ногтя.

— Соленая… как морская вода. Еще тогда хотел узнать, какая ты на вкус.

Опустившись на колени, он резким движением заставил меня раздвинуть ноги шире. Тонко и остро коснулся языком клитора, словно дразня, и тут же резко и сильно вошел внутрь. Прислонившись к стене, чтобы не потерять равновесия, я зажмурилась. Смотреть — да, хотелось, но боялась, что тогда это закончится слишком быстро.

Сумасшедший рейв в крови, воздух, вдруг ставший жестким и колючим, царапающим горло на вдохе. Реальность, осыпающаяся, как старая масляная краска. Его пальцы и язык попеременно глубоко внутри, нащупывая, лаская самые чувствительные точки. Крупная дрожь цепочками по всему телу.

Еще немного, еще, пожалуйста…

И снова он остановился, когда тонкие змейки судорог уже начали собираться в тугой горячий жгут, сжимая изнутри.

— Макс! — захныкала я жалобно, и он подхватил меня на руки.

Я даже не поняла, как оказалась на кровати в комнате — словно пленку промотали вперед с ускорением.

— Ну быстрее же! — проскулила, глядя, как он снимает рубашку и брюки.

До черных боксеров дотянулась сама. Стащила, прижалась животом к крепко вставшему члену. Покрывало сбилось, Макс рывком вытащил его из-под меня, подтолкнул на спину, наклонился. И снова я тонула в его глазах, и снова тянулась навстречу, чтобы он заполнил собою пустоту во мне. Во всех смыслах.

Вот так оно, наверно, и бывает, когда без тебя во мне черная бездонная дыра, и только ты можешь ее закрыть. Да, вот так — плотно и горячо, глубоко и резко.

Бледной тенью проскользнуло, как совсем недавно подумала: насколько некрасив секс, если смотреть со стороны. И как же это может быть прекрасно, когда занимаешься им с тем, кого хочешь, в кого влюблена… кого любишь. Когда буквально растворяешься друг в друге. И даже соприкосновение влажной, в испарине коже звучит музыкой.

В пятницу было совсем не так, как в первый раз, в машине. А сейчас — тоже по-другому. Те два раза были первыми, хотя и по-разному. Второпях, не зная друг друга, наугад. Сейчас — совсем иначе. Как будто занимались любовью много лет подряд, а потом расстались и снова встретились. Как будто вспоминали то, что забыли. Что-то говорили — глупое, смешное, нелепое, то, за что потом было бы стыдно, если бы все это тут же не вылетало из памяти. И казалось, что так летать — и улетать далеко-далеко — можно вечно. Или хотя бы до утра. Но…