Я открываю глаза и зло смотрю на свое отражение.

Я и правда эгоистичный мудак. Разрушаю все, к чему прикасаюсь. Врываюсь в чужие жизни, словно бык в посудную лавку, оставляя после себя одни руины.

Вот почему мне здесь не место. И уж точно нельзя доверять мне заботу о маленьком человеке.

Мне лучше быть одному, чтобы никто, кроме меня самого, от меня не зависел.

— Пошел ты, Уэйлон Ладлоу, — рычу я своему отражению. — У тебя больше нет такого выбора. Ты достаточно долго прятался. Пора стать мужчиной и ответить за свои решения. Все исправить.

Слова эхом отражаются от стен. Я плещу в лицо водой, хватаю полотенце и растираю кожу. Потом одеваюсь. Джинсы. Фланелевая рубашка. Сапоги.

Я не могу позволить себе сдаться. Только не на глазах у дочери.

Я направляюсь к главному дому, твердо решив приготовить блинчики со своей малышкой.

Когда я захожу на кухню, Мама и Руби уже там. На них одинаковые желтые фартуки с вышитыми васильками. Обе выглядят на удивление бодрыми для столь раннего часа.

— Папочка! — визжит Руби, увидев меня. — Мы ждали тебя целую вечность!

— Целую вечность? — Я подхватываю ее на руки, прежде чем она успевает добежать. — И сколько это? Целых пять минут?

Она хихикает, когда я трусь щетиной о ее щеку, и обнимает меня за шею.

— Нет, глупенький. Дольше.

Я ставлю ее на ноги. Она хватает меня за руку и тащит к островку. Забирается на высокий стул и встает на колени, чтобы дотянуться до миски. Мама добавляет ингредиенты, а Руби с яростной сосредоточенностью мешает тесто, высунув кончик языка.

Я целую маму в щеку.

— Доброе утро.

— Доброе, сынок. — Она смотрит на меня мягко, внимательно и слишком понимающе. — Ты выглядишь уставшим. Все в порядке?

Я провожу ладонью по лицу.

— Да. Просто ночью плохо спал.

Она похлопывает меня по щеке.

— Поешь, и станет легче.

Я сажусь у островка, пока они готовят. Руби подробно комментирует каждый шаг.

— Теперь кладем яйца, — говорит она.

— С этим я могу помочь.

Я беру яйцо из миски на столешнице и разбиваю о край керамической чаши.

— Осторожно, папочка. Если скорлупа попадет в тесто, все будет испорчено.

— Учту, — серьезно отвечаю я.

К тому времени, как на обеденном столе появляется огромное блюдо с пышными блинчиками и хрустящим беконом, к нам присоединяется Папа. Он уже одет и выглядит совершенно бодрым. Руби без умолку болтает за завтраком. Рассказывает о книге, которую Мама читала ей вчера, и как дослушала до конца, не уснув.

Когда мы заканчиваем, отец вытирает рот и смотрит на Руби.

— Было очень вкусно, орешек. Спасибо.

Руби сияет.

— Сегодня вечером у церкви осенний фестиваль, — говорит Мама. — Жду, что вы оба закончите работу пораньше.

Она смотрит нам прямо в глаза.

— Никаких отговорок.

— Я единорог! — кричит Руби.

— Кто? — переспрашивает отец.

— Единорог, — повторяет она. — Нана сшила мне платье.

— Да. После обеда осталось кое-что подогнать, и оно будет готово.

Осенний фестиваль в Уайлдхейвене — большое событие. Весь город собирается на ярмарочной площади, чтобы отметить конец сезона урожая, полюбоваться осенними красками и встретить приближение зимы. Мы живем там, где ближайший сосед может находиться на ферме или ранчо в шестнадцати километрах. Поэтому дети здесь не ходят от дома к дому за сладостями, как в городах. Вместо этого на фестивале они наряжаются, играют, ловят яблоки ртом и получают бесплатные конфеты у каждого прилавка.

В детстве я обожал этот праздник. И теперь не могу дождаться, когда покажу его Руби.

Сегодня нам удалось сдержать слово и закончить пораньше. Такое почти не случается, когда нужно собрать стадо, перегнать его и поставить клейма перед переводом на зимнее пастбище. Руки приятно ноют после честной работы. Я и забыл, как сильно по этому скучал. По ритму перегона, по тому, как бригада движется единым целым. По лошадям, которые знают свою работу не хуже нас. Будто я снова становлюсь той версией себя, которую, как мне казалось, давно потерял.

Теперь я чистый, после душа, стою в холле, прислонившись к перилам, и жду торжественного появления.

Мама и Руби наверху, наряжаются на фестиваль. С самого ужина Руби буквально трясет от радостного волнения. Она почти не ела, только подпрыгивала на стуле и засыпала меня вопросами об аттракционах, конфетах, лошадях и музыкантах. Будто боится, что праздник не состоится, если постоянно не напоминать себе о нем.

Я не против.

Просто рад, что она снова стала собой.

Прошлая неделя выдалась тяжелой. Очень тяжелой. Начало занятий в детском саду всколыхнуло в ней то, о чем я даже не подозревал. Она снова начала спрашивать о маме и плакать тихо, надломленно, так, что у меня разрывалось сердце. Она часто плакала так, когда Кэнди впервые оставила ее со мной. Первая неделя была адом. Руби меня не знала. Я был всего лишь чужим мужчиной, которого ей велели называть папой. Она хотела маму. И я не мог ее винить.

Но постепенно, день за днем, она начала мне доверять. Поверила, что я никуда не уйду.

И уже давно не спрашивала о маме.

До прошлой недели.

Поэтому я сдался. Пару ночей позволял ей забираться ко мне в постель. Ее маленькие ручки обхватывали меня, будто она боялась, что я исчезну во тьме. Я даже не делал вид, что меня это беспокоит.

А теперь она снова сияет и не может усидеть на месте, словно ничего плохого никогда не случалось. Дети и правда удивительно стойкие.

На лестнице слышатся шаги.

Сверху доносится голос мамы:

— Мы готовы!

Я машинально выпрямляюсь, уже улыбаясь.

Сначала появляется мама, а следом Руби, словно сошедшая со страниц сказки. На ней нежно-розовое платье с колготками и радужной фатиновой юбкой, переливающейся на свету. За спиной съемные радужные крылышки, сзади маленький хвостик, а в волосах криво сидит ободок с рогом единорога.

Вот это зрелище.

Она идеальна.

— Ну надо же, — выдыхаю я. — Вы только посмотрите.

Руби сияет и кружится, отчего юбка разлетается вокруг нее.

— Я фея-единорог!

— Конечно, милая.

Мама смеется.

— Знал бы ты, сколько времени ушло, чтобы все это на нее надеть.

— Оно того стоило.

Через минуту приходит сообщение от отца. Он застрял на встрече с одним из партнеров по скаковым лошадям и задержится. Поэтому мама едет с нами в моем пикапе.

К тому времени, как мы подъезжаем к ярмарочной площади, там уже не протолкнуться. На стоянке выстроились пикапы, мотовездеходы и даже пара тракторов. Похоже, собрался весь город. Перед нами раскинулись арена, выставочные павильоны, зрительный зал, стоянка для домов на колесах и множество палаток с аттракционами между ними.

Развлечения найдутся для всех: игры, еда, выставки животных и гонки на газонокосилках на небольшой деревенской арене. А позднее вечером в большом павильоне заиграет группа.

Я паркуюсь в дальнем конце стоянки и помогаю Руби спуститься, следя, чтобы крылья не зацепились за детское кресло.

Мама направляется к своему прилавку. Ее женский клуб продает вещи ручной работы: стеганые одеяла, макраме, керамику, резные деревянные фигурки, свечи и мыло.

Имма Джин уже стоит за столом и раскладывает товары.

— Привет, Уэйлон. А это кто у тебя? — спрашивает Имма Джин, наклоняясь и касаясь пальцем носа Руби.

— Это я! — во весь голос заявляет Руби.

— Кто «я»?

— Руби, глупенькая.

— Вот так чудеса! Я тебя не узнала, Руби. Подумала, из леса прискакал единорог, — ахает Имма Джин.

Руби хихикает.

Покупатели начинают собираться у прилавка, и мы с Руби отправляемся искать игры и конфеты.

Следующие два часа она таскает меня от одной палатки к другой, широко распахнув глаза, пока продавцы наполняют ее сумку сладостями до краев. Потом мы оказываемся у игры с кольцами, где нужно набрасывать их на старинные стеклянные бутылки.