В доме тихо. Слишком тихо. Не слышно, как Чарли принимает душ. Не слышно, как бабушка Эвелин напевает, замешивая тесто. Только отопление едва гудит в вентиляции, а где-то вдали поскрипывает старое дерево.

Вчера Кейб попросил помочь ему с утренними делами, чтобы он мог съездить в город. Когда я спросила, зачем ему туда в такую рань, он лишь ответил:

— Позавтракать.

Но я заметила, как румянец пополз по его шее. Хотелось надавить, однако я решила подождать, пока он сам не расскажет о своей новой пассии. Тогда мы с Чарли сможем приступить к беспощадным насмешкам, которыми непременно его замучаем.

Я натягиваю джинсы, толстые носки и самое мягкое худи. То самое, с моего первого юношеского родео, с растянутым воротом и дырой на правом рукаве. Волосы заплетаю в небрежную косу. Никакого макияжа. И в зеркало не смотрю. Лошадям плевать, как я выгляжу.

На улице мороз кусается. Воздух такой холодный, что при глубоком вдохе начинают болеть легкие. Луна висит низко и бледно, заливая загон серебристым светом. Услышав хруст гравия под моими сапогами, лошади тихо ржут.

— Да-да, — бормочу я. — Уже иду.

Двери конюшни стонут, когда я раздвигаю их. Щелкаю выключателем у входа. Потолочные лампы несколько раз мигают, а потом с гулом загораются. По обеим сторонам тянутся денники, из которых выглядывают знакомые морды. Уши насторожены, глаза блестят.

— Доброе утро, красавчик, — говорю я своему прекрасному Джупитеру Райзингу и чешу его нос сквозь прутья. — Сегодня ты особенно вредный.

Он фыркает.

Денник напротив Джупитера пуст. Видимо, Кейб вышел раньше меня и уже объезжает границы верхом.

Я беру ведра, отмеряю зерно и все время разговариваю. Я всегда разговариваю с лошадьми. Чарли тоже. Кейб считает это странным, но наша мама делала так постоянно.

— Сейчас поешь, а потом будешь вести себя прилично, — говорю я Мунпаю, великолепному паломино породы американская квартерхорс. — Не кусаться, не лягаться и не показывать характер. Знаю, я многого прошу.

Накормив всех, я опустошаю и отмываю ведра для воды, а затем аккуратно складываю их возле шланга. Пока я тащу шланг по бетонному проходу, руки успевают онеметь от ледяной воды.

Я заворачиваю за стога сена и замираю.

Там лежит тело.

Человеческое тело.

Оно растянулось на куче рассыпавшегося сена в темном углу у противоположной стены. Рядом с дверьми, ведущими в загон.

Сердце подскакивает к горлу.

Я кричу.

Крик вырывается высоким и резким, отражаясь от стропил. Лошади пугаются, начинают переступать и бить копытами за дверьми денников. Но тело не шевелится.

— Боже мой, — шепчу я, пока в голове разом вспыхивают все возможные ужасы из фильмов.

Мертвый бродяга. Мертвый пьяница. Сбежавший преступник. Жертва убийства.

Несколько лет назад ночью к нам пробрались воры. Это дорого нам обошлось: они угнали наших лошадей. Мэтти позаботилась, чтобы все новые конюшни и помещения оборудовали современными системами безопасности. Но в этом старом здании камеры и сигнализацию пока установили только в ее кабинете.

Сердце грохочет в груди, когда я осторожно делаю шаг вперед.

Ничего.

Еще один шаг.

Я убеждаю себя, что это наверняка кто-то из строителей решил поспать на работе. Хотя по дороге к конюшне я не заметила ни одной их машины.

Господи, только бы он не был мертв.

Подойдя ближе, я слышу тихий храп.

Слава богу.

Я сжимаю наконечник шланга, словно оружие, и подхожу к нему. Высокий. Широкоплечий. Одна рука неловко лежит на груди, другая свисает к бетону. Сапоги дорогие. Слишком дорогие для работы на ранчо. И совершенно грязные.

Я тяжело сглатываю и заставляю себя подойти ближе. Крадусь на цыпочках, будто это чем-то поможет.

А потом узнаю его.

Уэйлон Ладлоу.

Мертвецки пьяный, он валяется на куче нашего грязного сена.

Страх мгновенно исчезает, сменяясь обжигающей яростью.

— Ну надо же, — бормочу я.

Выглядит он дерьмово.

Волосы растрепаны. Рубашка мятая и наполовину вылезла из брюк. Челюсть покрыта темной щетиной. От него несет виски даже с двух метров.

Несколько секунд я смотрю на него, обдумывая возможные варианты.

А потом улыбаюсь.

Крепче сжимаю наконечник и нажимаю на рычаг.

Я не начинаю осторожно. Не предупреждаю его. И не колеблюсь.

Изо всех сил окатываю его ледяной колодезной водой.

Уэйлон оживает, словно в него ударила молния.

— Иисусе! — Он резко вскакивает, скользит на сене, размахивает руками и ругается, пока вода промачивает его с головы до ног. — Какого черта?!

Он спотыкается, хватается за тюк и ошалело моргает, пытаясь понять, где находится.

Я продолжаю поливать его.

— Доброе утро, — ласково говорю я.

Наконец он приходит в себя и закрывает лицо рукой.

— Ты совсем, блядь, спятила?!

Я перекрываю воду.

— Вот что у нас бывает с теми, кто пробирается сюда без разрешения, — спокойно сообщаю я.

Он проводит ладонью по лицу. Вода стекает с волос, одежда облепляет тело. Он выглядит разъяренным. И насквозь мокрым. И, если честно, все таким же горячим.

Черт.

Он щурится.

— Я не пробрался сюда, милая. Моя семья владеет этим местом.

Этого хватает.

В груди что-то обрывается.

Милая.

Второй мужчина за два дня называет меня так.

Я подхожу ближе и тычу в него пальцем.

— Во-первых, я тебе не милая. Во-вторых, твоей семье на этом ранчо не принадлежит ни черта. Оно принадлежит моей.

Он моргает.

И правда моргает.

Потом оглядывается. По-настоящему смотрит вокруг. На денники. На амуничник. На выжженное на дверях выцветшее клеймо ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Он морщит нос.

— Это не «Айронхорс»?

— Нет.

Я указываю за загон, туда, где во тьме тянется пастбище.

— «Айронхорс» примерно в трех километрах отсюда.

Он снова трет лицо.

— Дерьмо.

А потом смеется. Низко и хрипло.

— Наверное, в темноте все старые вонючие конюшни выглядят одинаково.

Я наклоняюсь и нарочно принюхиваюсь к нему.

Его улыбка меркнет.

— Не думаю, что воняет от конюшни.

Он громко хохочет. Лошади, кажется, с ним согласны и тихо фыркают.

— Погоди. Ранчо «Уайлдхейвен Шторм», — бормочет он, когда до него наконец доходит.

— Динь-динь.

Он стонет и запрокидывает голову.

— Вчера Кейсон привез меня сюда.

Я молча жду, пока он восстановит события.

— Мы выпивали. Ему написала Мэтти, — продолжает он, щурясь так, будто воспоминания причиняют боль. — Ей нужно было что-то из аптеки. Я должен был ждать в машине. Видимо, не дождался.

— Нет, — соглашаюсь я. — Видимо, не дождался.

— Дерьмо. Руби.

Я приподнимаю бровь.

— Руби? Нет, я...

— Я должен был вернуться к ней домой еще вчера. Блядь. Я облажался.

Руби.

Ну конечно. Он всю ночь шлялся и пьянствовал, пока какая-то девушка ждала его жалкую задницу дома.

— Ради тебя надеюсь, что она умеет прощать. Хотя лично я надеюсь, что нет.

Он внимательно всматривается в меня, прищурив глаза.

— Шторми?

Я напрягаюсь.

Не слышала этого прозвища много лет.

— Не называй меня так.

Он склоняет голову и разглядывает мое лицо, словно складывает кусочки головоломки.

— Черт. Я тебя едва узнал. Ты совсем взрослая, — говорит он, скользя взглядом по моему телу, будто старается запомнить каждый сантиметр.

— Да. Такое иногда случается, — холодно отвечаю я. — И меня зовут Шелби. Или мисс Шторм, как тебе удобнее.

Он ухмыляется.

Медленно и без тени раскаяния. Эта ухмылка говорит, что Уэйлон Ладлоу так ничему и не научился.

— Что ж, мисс Шторм, — хрипло и весело произносит он, — будить мужчин вы точно умеете.

Я скрещиваю руки.

— Тебе повезло, что я не вызвала шерифа.

— Спасибо. Было бы неловко объяснять Уолту, почему я дремал в вашем сене.

— Еще более неловко, полагаю, было бы объяснять, почему от тебя несет, как от винокурни.