— Привет, — приветствую я.

Она поворачивается ко мне, прикусив губу. Мы постоянно ссорились, когда были детьми, из-за тривиальных вещей, но и из-за сложных тоже. Мы много ссорились, когда родился Итан, и большую часть времени ее сердце находится в нужном месте, но она пытается вести себя старше своих лет, пытается притвориться кем-то, кем она не является, и вчера она зашла слишком далеко, независимо от того, сказала ли я ей, кто такой Кольт.

Она быстро сокращает расстояние между нами и заключает меня в теплые объятия. Я обнимаю ее в ответ, крепко прижимая к себе. Она — моя единственная семья, единственная постоянная величина, на которую я могла положиться.

— Прости меня, — шепчет она.

— Ты меня тоже, — отвечаю я, утыкаясь головой ей в шею.

Мы остаемся в объятиях еще немного, прежде чем она переводит дыхание и отстраняется, держа руки на моих плечах, пока ее глаза изучают мое лицо. Я думаю, она просто хочет убедиться, что со мной все в порядке, и когда она убеждается, что это так, она кивает и затем говорит:

— Так ты можешь рассказать мне все сейчас?

Я смеюсь:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, как, черт возьми, у тебя оказался брат Эйвери? И не просто брат Эйвери, а брат, о котором на самом деле никто не знает!? Ты знала, что его усыновили?

Я закатываю глаза:

— Да, я знаю это. И я не знаю, как это только что произошло.

— О'кей, — она растягивает слово. — Это не происходит само собой. Когда ты с ним познакомилась?

— Пять лет назад, когда он был здесь ради Торина после смерти Грейс.

Она кивает, а затем выдыхает:

— Я знала, что ты была сама не своя тогда!

— Ну да, — я принимаю это, — тогда ничего такого не должно было произойти.

Кажется, что это было целую жизнь назад, и хотя по большей части все было хорошо, часть воспоминаний была запятнана нашими отъездами. Мне до сих пор снятся кошмары о той ночи, о том, что меня держали в заложниках люди, которые хотели убить меня и Кольта. Полностью ли я все это понимала? Нет, я не понимала, но и Кольта за это не винила.

Тогда мне было легче попрощаться с ним, чем во второй раз, даже если я действительно тосковала по нему. Мне все еще хочется верить, что в конце концов я бы двинулась дальше, но кто знает, сколько времени это заняло бы.

— Хорошо, но Итан был зачат не тогда, — настаивает она.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой, Имоджин, — смеюсь я.

— Мне не нужны подробности! Но он ушел до того, как ты поступила в колледж, — говорит она. — Я помню, Рути говорила, что он даже не попрощался со своими братьями.

Я морщусь от его имени:

— Я никогда не считала тебя сплетницей.

Она отмахивается:

— Так если это случилось не тогда, то когда? Как вы двое снова встретились?

— Мы только что встретились.

Я никогда никому не рассказывала о том, что случилось с Патриком, или о том, что Кольт спас меня от нападения, которое оставило бы шрамы на всю жизнь.

— А потом Итан показался здесь.

Она вздыхает. Я не хотела вдаваться во все это или пересказывать, что я почувствовала, узнав, что он ушел, и я собиралась делать это одна.

— Ты простила его? — спрашивает она наконец.

— Я работаю над этим, — и это была правда, потому что даже если я опущу все свои ментальные стены и впущу его, я думаю, что всегда буду беспокоиться, что он снова уйдет.

И любовь к нему заставляет меня хотеть забыть об этом. Забыть, что это когда-либо случалось.

А это приведет к еще большему разбитому сердцу для меня, и я не думаю, что смогу оправиться от этого.

Мне неловко с сестрой Ванессы, но я ожидал этого, и хотя я уважаю решение Ванессы забыть о том, что произошло вчера, я не могу не чувствовать к ней некоторой холодности. Я не очень хорошо знаю Имоджен, как и вообще никого здесь по-настоящему не знаю. Я знаю, что она очень любит свою сестру, но все равно это был дерьмовый поступок. Все дело в уважении и границах.

Точно так же, как я набросился на Ретта, когда он проявил неуважение к ней накануне.

Беседа текла нормально, но мы говорили не о многом, в основном об Итане и обустройстве в городе. Она выпытывала информацию о нас, но Несс пресекла это.

А через час мы уезжаем без нашего сына. Имоджин попросила оставить его у себя на ночь, что сестры делали часто, это давало Несс передышку и Имоджин немного времени наедине с племянником. По их словам, у них было все необходимое для ночлега, и они практически выставили нас за дверь.

Снег все еще падает, покрывая город, и мы с трудом пробираемся сквозь него на обратном пути к бунгало.

И хотя я хотел проводить как можно больше времени со своим сыном, я ожидаю, что Ванесса будет полностью в моем распоряжении. Не будет кричащих наблюдателей, которые помешают мне сделать именно то, что я хотел сделать с ней этим утром.

Когда мы наконец возвращаемся, я разжигаю огонь, чтобы согреть дом, пока Ванесса переодевается во что-нибудь потеплее. К тому времени, как она выходит и разгорается огонь, я успеваю сварить кофе.

— Ты быстро работаешь, — размышляет она с милой улыбкой.

Я откидываюсь на спинку дивана:

— Иди сюда.

Она переоделась в леггинсы и свитер большого размера, ее волосы теперь распущены и струятся по плечам, как жидкий мед. Ее веснушки — одна из моих любимых черт в ней, но ничто и близко не сравнится с тем, как сильно я люблю видеть, как она краснеет.

Она сокращает расстояние между нами, за исключением того, что когда она садится рядом со мной, я вместо этого хватаю ее и сажаю к себе на колени. Она спотыкается и балансирует, но я едва даю ей время прийти в себя, когда прижимаюсь губами к ее губам.

Я целую ее до тех пор, пока не перестаю дышать, пока она не заполняет мои легкие.

— Я хотел сделать это весь день, — шепчу я, захватывая ее губу зубами.

— Сделай это снова, — выдыхает она, наклоняясь, чтобы получить еще.

Я более чем счастлив оказать ей услугу. Она маневрирует, пока не оказывается у меня на коленях, и, буду честен, я уже возбужден. Она двигается по затвердевшей длине в штанах, прижимаясь к ней.

Мои руки обхватывают ее талию, прижимая к себе, ее губы скользят по моим. В дне недостаточно минут, чтобы утолить мое желание к ней. Недостаточно секунд, часов или недель, чтобы исследовать каждый дюйм ее тела, от тела, которое ее обнимает, до души под ней.

— Кольт, — мое имя — мольба из ее уст.

— Я знаю, детка, — я стону, поднимая ее, пока она не оказывается на спине, а я — в колыбели ее бедер.

— Еще.

Она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза цвета расплавленного золота, а желание полностью скрывает выражение ее лица.

— Я знаю, что тебе нужно, чтобы я наполнил тебя, детка, — рычу я, покрывая поцелуями ее подбородок и шею, опускаясь руками к подолу свитера, чтобы поднять его и обнажить ее. — Трахнуть тебя так сильно, что единственное, что ты будешь помнить, это я; единственное, что ты будешь чувствовать, это то, что я растягиваю тебя, и ты кончаешь снова и снова.

— Боже, пожалуйста, — она запрокидывает голову, когда я целую ее живот, задирая свитер еще выше, чтобы обнажить груди, прикрытые лишь тонкой полоской кружева, которая никак не скрывает затвердевшие вершины ее сосков.

— Ты молишься ему, беда? — рычу я, прикусывая зубами один из этих бутонов. — Возможно, тебе следует попросить у него прощения.

Я перемещаю рот к другому ее соску, наслаждаясь им так же сильно, как и другим.

— Потому что то, что я собираюсь сделать с тобой, совсем не свято.

Она стонет, когда я отодвигаю кружево и приникаю губами к ее чувствительной обнаженной коже. Ее позвоночник выгибается, ища большего.

— Я был твоим первым, беда, — я двигаюсь вниз по ее телу, задевая зубами и облизывая языком, пробуя соль на ее коже. — Я также намерен стать твоим последним.