Я закрываю ванну и добавляю масла и пенки, прежде чем рухнуть на край, упираясь локтями в колени, чтобы спрятать лицо в ладонях.

Как жизнь превратилась из нормальной в такую всего за день!?

Боже, я хочу плакать. И кричать. И съесть столько мороженого, что меня стошнит от всего этого сахара. Я не испытывала таких эмоций с моего третьего триместра беременности, и мальчик был таким неряшливым. Я плакала из-за всего, обладала терпением льва с поврежденной лапой и спала так много, что могла бы впасть в спячку.

Прошло много времени с тех пор, как я чувствовала, что все распутано.

Приготовив ванну, я пробую воду, а затем выключаю ее, подавляя бунт внутри себя, чтобы спуститься вниз и встретиться с ним лицом к лицу.

Мой мальчик тихо разговаривает сам с собой, произнося счастливые слова, которые не имеют смысла и даже не являются предложением. Встреча с ним была подобна первому вздоху после слишком долгого пребывания под водой, как будто он всегда был недостающим кусочком головоломки.

У него глаза и нос, как у матери, но Несс права, он похож на меня, с его темной гривой волос и низкими бровями. Он розовощекий и счастливый, и, думаю, это все, на что я мог надеяться.

Мне было физически больно, когда я впервые увидел его, этот крошечный комочек, состоящий из меня и Несс. В горле у меня першило, глаза слезились, и в голове вертелись «что, если». Что, если бы я не уходил? Если бы я был рядом и держал ее за руку, когда у нее были многочасовые роды? Что, если мне удалось бы впервые подержать его на руках, когда он родится?

Я вообще не привык испытывать чувства, особенно когда я подавлял их так сильно, как делал это последние несколько лет, и все эти сильные эмоции словно сдавливают мне грудь.

— Красный грузовик, — Итан указывает на картинку в книге, которую я открыл для него.

— Правильно, малыш, — тихо говорю я, — совсем как у дяди Торина.

Он никак не реагирует на имя моего брата, но, полагаю, этого следовало ожидать.

Мгновение спустя я слышу легкие шаги Ванессы и поднимаю взгляд, когда она возвращается в комнату. Как бы она ни старалась, ей не спрятаться от меня, и боль, которую я ей причинил, написана на ее лице. Не знаю, почему я не ожидал от нее такой враждебности.

— Я не хотел тебя расстраивать, — говорю я ей, когда она останавливается в нескольких футах от меня.

Она опускает глаза в пол.

— Прости, что сорвалась, — отвечает она со вздохом. — Я просто не знаю, как с этим справиться.

Я просто хотел убедиться, что о ней позаботились, что у нее есть все, в чем она нуждается.

— Я бы хотел быть частью его жизни, — меняю я тему, потому что не хочу снова сталкиваться с болью от ее отказа.

Я пришел не для того, чтобы возродить то, что у нас было.

В ее глазах у нас с ней не было никаких шансов. Я сделал это.

Но я полон решимости доказать ей, что никуда не уйду. Что я здесь, и я здесь останусь. Мы с ней теперь навсегда связаны через нашего сына, но я, черт возьми, тоже постараюсь сильнее привязать себя к ней.

Я никогда не забывал, не проходило дня, чтобы я не думал о ней в том или ином аспекте. Она была моим светом в самые темные дни, этой свечой, которая горела в моих тенях и не давала мне сойти с ума. Она сохранила меня человеком.

И, черт возьми, я хочу попробовать с ней. Я хочу знать, какими мы могли бы быть. По-настоящему. Без секретов и дистанции между нами.

— Я не собираюсь скрывать его от тебя, Кольт, — тихо говорит она. — Это никогда не входило в мои планы. Я хотела, чтобы ты знал… Я просто не могла тебе сказать.

— Я понимаю.

И я понимал. Я разорвал наш контакт, не она. Это была не ее вина.

— Но теперь я здесь и я не уйду, Несса.

Что-то сломалось во мне, когда я увидел ее такой сломленной, девушка со скалы и та, что сидит передо мной, больше не та девушка.

Она долго смотрит на меня, ее глаза блестят, но слез нет, а затем она пересекает комнату и садится на корточки перед телевизором, открывая дверцы, прежде чем вытащить большую коробку.

— Здесь есть фотографии, а также пара дисков, фотографий и видеозаписей всего. Я не знала, увижу ли тебя когда-нибудь снова, но на всякий случай... — она пожимает плечами, передавая ее мне. — У меня есть копии всего, так что ты можешь оставить это себе.

Я беру у нее коробку, желая немедленно сорвать крышку, чтобы увидеть все внутри.

— Я... э-э-э, — она ерзает, — мне нужно покупать и уложить Итана спать, ты не против?

Ой.

— Конечно.

— Спокойной ночи, Колтен.

— Спокойной ночи, беда, — выскальзывает мое старое ласкательное прозвище, и я вижу, как она физически вздрагивает, но ничего не говорит и исчезает из комнаты с нашим сыном на руках.

С коробкой в руке я выхожу, закрывая за собой дверь. Снова идет снег, он идет густым слоем и прибавляется к уже покрытой земле. Вдалеке я слышу, как море набегает на берег и края утесов. Я ничего не могу с собой поделать, оценивая внешность маленького бунгало, в основном оно в хорошем состоянии, но двор нуждался бы в некотором уходе, а ее запас дров для костра тревожно мал. Когда она вообще находила время выполнять всю эту мелкую административную работу вместе со всем остальным?

Я знаю, она сказала, что Имоджин помогла ей с Итаном, но это зашло бы слишком далеко.

Это просто вбивает мне в голову, что я должен был быть здесь.

Я должен был растить нашего сына вместе с ней, держать ее за руку, когда она рожала его, баюкать его теми долгими ночами.

Мои ноги хрустят по снегу, когда я возвращаюсь к дому Торина, день уже сменился ночью, город погрузился в темноту, которой у меня никогда не было на материке. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел звезды, не то чтобы я мог разглядеть их сегодня вечером из-за густых облаков.

Коробка кажется тяжелой в моих руках, не в буквальном смысле, но она словно давит на меня, и я одновременно боюсь и взволнован, увидев, что внутри.

Дом Торина освещен, отбрасывая золотистый свет на белое покрывало, а перед домом Ретт и Харпер лепят снеговика, маленькая девочка в зимней одежде и слишком большой шляпе на голове. Она сияет и смеется вместе с Реттом, когда он тащит большой снежный ком на базу, которую они уже построили.

— Привет, дядя Кольт, — с улыбкой приветствует Харпер, и я останавливаюсь.

— Здравствуй.

Ретт усмехается:

— Он такой формальный, — он толкает Харпер локтем. — Может быть, к концу зимы ты сможешь убедить его слепить снежного человека вместе с тобой.

Девушка ахает:

— Ты сделаешь это? — спрашивает она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Черт.

Ретт ухмыляется, как маленький засранец, которым он и является:

— Может быть.

— Если бы ты это сделал, я бы слепила снеговика вместе со всеми! Пока что папа лучший.

— Я оскорблен.

Харпер закатывает глаза:

— Ты всегда обижаешься, но ты не можешь быть лучшим во всем, дядя Ретт, например, как готовка, маме в ней нет равных. У твоего печенья был вкус муки.

— Господи, малыш, — Ретт похлопывает по снежку, — ты пытаешься меня ранить?

— Ты лучший в прятках! — она успокаивает его.

— Именно так! — Ретт громко кричит, его голос эхом разносится по тихому городу: — Я лучший.

— Что в коробке, дядя Кольт? — спрашивает Харпер.

— Просто мне нужно кое на что взглянуть, — говорю я ей.

— Могу я посмотреть?

— Может быть, в другой раз, — мягко говорю я ей, проходя мимо них в тепло дома.

Я слышу, как они сразу же возвращаются к лепке своего снеговика, в то время как дом наполняется голосами и смехом. Аррен, сестра Аррен Оливия, Майя и Торин сидят в гостиной, в очаге ревет огонь, согревая дом. Торин смотрит на меня и приподнимает бровь, в безмолвном вопросе спрашивая, как все прошло. Я качаю головой, потому что, честно говоря, понятия не имею, как все прошло. Все могло бы сложиться лучше, а могло и хуже, но это не уменьшило чувства пустоты, которое было у меня внутри.