— Привет, милая девочка, — Рути приветствует меня поцелуем в макушку и теплыми объятиями, а моя сестра держит меня за руку, проводя большим пальцем вверх-вниз по пальцам, как она делала, когда мы были детьми.

Шон отстраняется, но то, как он подмигивает мне, дает мне достаточно уверенности, чтобы понять, что он тоже со мной. Моя семья.

Я глажу Кольта по руке:

— Все здесь, чтобы увидеть тебя, малыш, — шепчу я. — Ты знал, что тебя так любят?

Минуту ничего не происходит, но затем его палец дергается. Совсем небольшое движение, но я чувствую его.

— Кольт?

Еще одно подергивание.

— Позовите доктора! — приказываю я, поднимаясь на ноги и склоняясь над ним. — Кольт?

Итан вскрикивает, когда я беру лицо Кольта в свои ладони, баюкая его, пока мои большие пальцы мягко водят кругами по его коже:

— Малыш, пожалуйста, — я умоляю. — Будь со мной.

Неуверенно моя сестра подходит к кровати, суетливый Итан ерзает у нее на руках:

— Доверься мне, — мягко говорит она, а затем кладет нашего сына на кровать. Он мгновенно придвигается ближе к лицу Кольта, и я убираю руки.

Широко раскрытыми глазами, полными страха, я наблюдаю, как наш сын тычет пальцем в Кольта, широкая улыбка не сходила с его лица. Его маленькие ручки обхватывают лицо отца, совсем как мои только что.

— Папочка, — лепечет Итан, проводя руками по лицу подобно тому, как он гладит Тыкву, как будто он пытается быть нежным, но ему просто не хватает моторного контроля, чтобы руки оставались мягкими. — Папочка. Папочка. Папа.

Мое сердце разрывается в груди.

— Папочка, просыпайся. — говорит Итан. — Папочка, нам нужно собрать Лего.

Я просовываю руки ему под мышки, готовая поднять его.

— Все в порядке, малыш, — говорю я ему. — Папа просто сейчас спит.

Печаль сковывает мои конечности, но когда я подхожу, чтобы поднять Итана с кровати, что-то удерживает его.

— Лего? — Кольтен хрипит, не открывая глаз: — Мы должны собрать Лего, да, приятель?

— Ага! — Итан протягивает букву «а».

Мое сердце перестает биться, а затем начинает скакать галопом, колени трясутся.

— Ты проснулся, — выдыхаю я.

— Привет, беда, — его веки открываются, и темные глаза встречаются с моими.

Что-то толкается мне в лицо, теплое и липкое, и шум пробивается сквозь туман в моем сознании.

Что-то падает мне на лицо, и какая-то тяжесть не дает мне пошевелиться.

— Папочка. — Это слово проносится у меня в голове. — Папочка. Папочка. Папа.

Этот тихий голос, я узнал бы его где угодно, и эти руки на моем лице, пухлые пальцы, тыкающие в меня. Итан. Мой мальчик.

— Папочка, просыпайся! — я слышу недовольство в голосе и борюсь с тисками в голове, продираюсь сквозь этот чертов туман, чтобы открыть глаза. — Папочка, мы должны собрать Лего!

ПРОСЫПАЙСЯ, КОЛЬТ!

Я нужен моему сыну. Он здесь. Я нужен ему. Я больше не уйду, я не буду вдали от него ни на гребаную секунду. ПРОСЫПАЙСЯ!

— Все в порядке, малыш. — Этот сладкий голос, словно музыка, пробивается сквозь оставшийся туман. Моя сущность. Самая сладкая беда. — Папа просто сейчас спит.

Нет. Не уходи.

Я чувствую, что вес моего сына начинает подниматься.

Нет. Нет. Нет.

Мне каким-то образом удается обрести контроль над своими конечностями, позволяя своим рукам найти моего сына, когда я прижимаю его к себе, удерживая его рядом, как будто он привязь, и я возвращаюсь на землю.

— Лего? — мой голос срывается, и я изо всех сил пытаюсь заставить свои голосовые связки работать сквозь грубую, как наждачная бумага, текстуру: — Мы должны собрать Лего, да, приятель?

Мои глаза словно налились свинцом.

— Ты проснулся, — она выдыхает, и надлом в ее голосе разрывает что-то жизненно важное внутри меня.

Мне просто нужно увидеть ее лицо, увидеть, что она со мной. Что они оба со мной.

Наконец, я открываю глаза, и первое, что я вижу, — это она:

— Привет, беда.

Ее глаза цвета виски скользят по моему лицу, наполняясь слезами, которые придают им цвет расплавленного золота, а затем рыдание прорывается сквозь тишину, и ее руки хватаются за поручень на краю кровати, как будто это единственное, что удерживает ее на ногах.

Я открываю рот, чтобы заговорить, притянуть ее к себе, обнять и никогда не отпускать, но внезапно происходит резкое движение, когда мужчина в белом халате требует места.

— Мистер Эйвери, — говорит он, и луч фонарика светит мне между глаз.

Ванесса делает шаг назад, осторожно поднимая Итана с кровати, в то время как медсестра присоединяется к врачу и начинает измерять мои показатели. Она стоит в стороне от меня, ее сестра рядом с ней, пока она прижимает Итана к себе и пристально наблюдает.

Я не слушаю ни слова из того, что говорят врачи, улавливаю только отдельные слова, поскольку мое внимание сосредоточено на ней и моем сыне. Слезы тихо катятся по ее щекам, и теперь я более осознанно замечаю темные круги вокруг ее глаз, похожие на темно-фиолетовые синяки. Ее волосы растрепаны и немытые, кожа бледная, а ногти обгрызены до такой степени, что кажется, будто из них течет кровь.

Имоджен продолжает держать ее за руку, и я отвожу взгляд, обнаруживая ее шурина, стоящего у окна, на его лице написано беспокойство, когда он наблюдает за двумя женщинами в своей жизни.

Ванесса выглядит больной. Измученной.

Как долго я был в отключке? Что, черт возьми, произошло?

Когда врачи, наконец, заканчивают ощупывать меня, они отмечают что-то в карте в изножье кровати и говорят мне, что я останусь в больнице еще на двадцать четыре-сорок восемь часов для наблюдения, и советуют позвонить моим братьям.

После того, как они уходят, за ними с тихим щелчком закрывается дверь, наступает тишина.

— Имоджин, — прохрипел я, — ты не могла бы забрать Итана куда-нибудь?

Ее взгляд перебегает с меня на ее сестру, но она неохотно кивает и тянется к племяннику. Ванесса колеблется, но отпускает его, и как только они выходят из комнаты, она отступает еще дальше, прижимаясь спиной к стене.

Долгие минуты мы смотрим друг на друга, и я гораздо яснее вижу, какой измученной она выглядит.

Она судорожно сглатывает, и из глаз снова льются слезы.

— Иди сюда, — тихо приказываю я.

Она быстро встряхивает головой.

— Беда. Иди. Сюда, — я требовательно произношу каждое слово, заставляя ее придвинуться ко мне.

Она останавливается в футе от кровати, на ее лице написана неуверенность, внутри нее идет война, в которую она должна впустить меня, чтобы я мог сражаться за нее.

— Нет, сюда, — я указываю на кровать и место, которое я освобождаю для нее. Все мое тело болит, но будь я проклят, если не притяну ее к себе.

Она осторожно подходит ближе и снимает бортики возле кровати, осторожно забираясь рядом со мной и избегая проводов и трубок, все еще прикрепленных ко мне.

Когда она оказывается достаточно близко, я беру ее за руку и притягиваю к себе, пока ее голова не оказывается у меня на груди, а моя рука не оказывается вокруг ее талии, а другой рукой я обнимаю ее за щеку, чтобы заставить посмотреть на меня. Я касаюсь ее лба, проверяя, нет ли температуры, а затем провожу большим пальцем у нее под глазами, как будто могу каким-то образом стереть темные круги от усталости.

— Ты не следила за собой, — мягко обвиняю я.

Она качает головой:

— Я не уходила, — она съеживается: — Мне действительно нужно в душ.

Моя рука скользит вниз по ее лицу, к ее рту, а затем мой большой палец проводит по ее нижней губе, пухлая плоть податлива мне.

— Как долго? — спрашиваю я.

— Три дня, — шепчет она дрожащим голосом. Я ловлю большими пальцами свежие слезы, которые текут из ее глаз. — Я не знала, проснешься ли ты когда-нибудь.

— Я всегда найду дорогу обратно к тебе, — клянусь я. — Я возвращался за тобой.