Я надеюсь, она поймет.

Я надеюсь, что она расскажет нашему сыну о его отце. Мои братья позаботятся о ней, Майя и Аррен помогут ей. Я знаю, что так и будет.

Ей будет хорошо без меня, как было хорошо раньше.

Я не хотел оставлять ее, но этот выбор был упущен из моих рук.

Я чувствую, что начинаю соскальзывать, океан продолжает свою безжалостную пытку против меня, мои мышцы замерзли и ослабли.

Где-то я слышу громкий гудок другого корабля, но его как будто заглушает туман, и последнее, что я вижу, прежде чем соскользнуть под волны, — это молния, вспыхивающая в небе.

С тех пор, как ушел Кольт, прошла одна ночь. Он так и не вернулся на остров, как обещали Ретт и Аррен.

Имоджен оставила Итана у себя на ночь, а я сидела на причале, наблюдая за горизонтом и ожидая появления лодки. Я ждала, пока день не перерос в ночь, часами сидела под темным небом, пока холод покусывал меня, как будто пытался содрать с меня кожу. А потом я подождала еще немного, пока город позади меня засыпал. Где-то в море разразился шторм, стаи чаек устремились к острову, и вода стала неспокойной и бурной, но здесь шторм нас так и не коснулся.

Как будто он хотел дать мне отсрочку, поскольку внутри меня бушевала моя собственная буря.

Я просидела там всю ночь, отказываясь от еды и питья, пока ночь не перетекла в день, и только с первыми проблесками рассвета я поняла, что он не вернется.

Я не думала, что у меня осталось хоть немного слез, но сейчас, когда я возвращаюсь домой, их становится еще больше, пальцы рук и ног онемели от холода, волосы спутались от ветра. У меня пересохло во рту, а желудок ноет от того, насколько он пуст, и все же у меня нет никакого желания что-либо есть.

Я хочу своего сына. Я хочу обнять его и посмотреть на его маленькое личико, и я хочу плакать до тех пор, пока мне не станет плохо. Я не в том состоянии, чтобы забрать его или хотя бы присмотреть за ним, поэтому не делаю этого. Я возвращаюсь в свое маленькое пустое бунгало, в котором все еще пахнет Кольтом. Он повсюду, в футболке, оставленной на диване, и туфлях у двери. Он во второй зубной щетке в моей ванной и в упаковке пива в холодильнике. Он — маленькая деревянная резьба, разбросанная по дому, и половица, которая больше не скрипит.

Постель пахнет им.

Раньше было тяжело, но сейчас — настоящая пытка.

Он ушел. И на этот раз это моя вина.

Я еле волочу ноги, когда иду по дому, не обращая внимания ни на жару, ни на свет, когда иду к столу. Прежде чем я попросила его уйти, он работал над небольшой скульптурой, сначала я не могла сказать, что это такое, но теперь, когда я смотрю на нее, на изгибы и края, это женщина, баюкающая ребенка, форма не полностью сформирована, так как он не успел закончить. Его инструменты все еще лежат на столе, старый кожаный футляр раскатан по поверхности. Я провожу пальцами по нему, по инструментам, которые так умело держат его руки.

Сейчас так много маленьких деревянных скульптур, цветов, деревьев и лун, вырезанных им самим и расставленных в разных местах дома.

Я опускаю голову на руки, когда новые слезы обжигают мои глаза, когда они падают.

Физически у меня болит сердце. Болит все.

Внезапный стук в дверь отрывает меня от того места, где я сижу за столом, от громкого и торопливого удара чьего-то кулака по дереву.

Они стучат снова, стучат так сильно, что я слышу, как дребезжит дверь.

Я встаю, медленно продвигаясь к двери, когда раздается еще один глухой удар, как будто они бьют по двери ладонью, стараясь стучать как можно громче.

Еще рано, так что я понятия не имею, кто мог стучать в это время.

Я смотрю в глазок и вижу Эверетта с другой стороны: его волосы растрепаны, глаза налиты кровью, кожа бледная.

— Ретт? — я открываю дверь.

Он врывается внутрь, хватая пальто на крючках.

— Пошли. — Это все, что он говорит.

Я отмахиваюсь от его рук, когда он пытается завернуть меня в пальто.

— Обувь, тебе нужна обувь. Холодно.

— Ретт! — кричу я. Я все еще в ботинках, но он этого не замечает, так как роется в моей обувной полке в поисках ботинок, которые вытаскивает мгновение спустя.

— Надень это. Сейчас же, — требует он.

— На мне ботинки! — кричу я.

— Пальто, — он продолжает: — Холодно.

— Ретт, что, черт возьми, с тобой не так!?

Он замирает, позвоночник напрягается, как будто он только что осознал, где находится и что делает. Если бы я не знала его лучше, я бы обвинила его в том, что он под чем-то.

— Ванесса, — он поворачивается ко мне, его губы сжимаются в мрачную линию, — мне нужно, чтобы ты пошла со мной. Прямо сейчас.

— Нет, пока ты не скажешь мне, что, черт возьми, происходит!

Он несколько раз моргает, словно приходя в себя, а затем поднимает руку, как будто сдается.

— Произошел несчастный случай.

— Несчастный случай? — я повторяю.

— С Кольтом.

Мое сердце уходит в пятки.

— Был шторм, он унес лодку. Его вытащили из воды.

Земля дрожит, она сотрясается у меня под ногами, из-за чего невозможно устоять на ногах. Я слышу, как мои колени ударяются об пол, но я этого не чувствую, я слышу крик, который, как я понимаю секундой позже, исходит из меня. Он вырывается из моих легких, из моего горла. Наступает конец света.

Руки обнимают меня, крепко держат, не давая разлететься на тысячу кусочков. Но едва.

— Ванесса.

Кто-то выкрикивает мое имя.

— Ванесса.

Но я слышу только крик.

— Несс! — еще больше тряски, еще больше боли, еще больше слез.

— Несс, посмотри на меня!

Ретт хватает меня за лицо, заставляя посмотреть на него. Он расплывчатый и расфокусированный, но он прямо здесь, крепко держит мое лицо:

— Посмотри на меня, Несс.

Плач прекращается, всего на минуту, когда я сосредотачиваюсь на его словах:

— Он жив, Ванесса.

— Где он? — спросил я.

Это не похоже на мой голос, но я знаю, что это шевелятся мои губы, мои собственные слова:

— Где он, Ретт?

— В больнице на материке. Сегодня утром Торину позвонили. Ему плохо, Несс.

Я качаю головой:

— Он не может умереть!

— Нам нужно идти! — он требует, теперь более сурово: — Надень пальто. Холодно.

Я засовываю руки в пальто, которое Ретт снял с крючка, не чувствуя тепла, которое оно дает, и запираю за собой дверь. Холод снаружи — ничто по сравнению с тем холодом, который я чувствую, пронизывающим меня насквозь, он не причиняет мне боли, не заставляет меня дрожать. Я чувствую оцепенение, следуя за Эвереттом по снегу к дому Торина.

Торин уже ждет вместе с Аррен и Майей. Они одеты, готовы к отъезду, и нас ждет лодка.

Рассеянно я замечаю, что лодка принадлежит не Торину, а одному из старых рыбаков города, на ней облупилась краска, но она крепкая. Но, конечно, она не будет принадлежать Торину. Лодка Торина уничтожена.

Майя хватает меня в тот момент, когда я нахожусь на расстоянии вытянутой руки, притягивая к себе, а затем Аррен присоединяется сзади. Они обнимают меня, когда я думаю, что не смогу сдержаться.

В моем сознании все как в тумане. Я знаю, что это происходит, но я как будто наблюдаю за этим извне своего тела. Я отправляю сообщение своей сестре, сообщая ей, что происходит, чтобы она могла продолжать присматривать за Итаном вместо меня, и не успеваю я моргнуть, как мы уже на воде, а лодка двигается далеко за ее пределы, чтобы попытаться доставить нас туда как можно быстрее.

Аррен держит меня за руку так крепко, что я не чувствую своих пальцев, и она говорит со мной каждые несколько минут, но я не знаю, отвечаю ли я ей. Все, что я вижу, — это он.

Несчастный случай.

Ему плохо.

Больница.

Он возвращался.

Но у него ничего не вышло.

Новые слезы проливаются, мгновенно становясь холодными, когда ветер хлещет меня по лицу. Поездка на материк была ухабистой и коварной, крики птиц в небе пронзительными и тревожными. Я не знала, что чувствовать и что думать.