Однако это быстро проходит, и вскоре мы бросаем якорь в порту, Торин помогает Майе и Аррен выбраться из лодки, а затем и мне.

Я просто стою там, сцепив колени, с тяжелым сердцем и жду, пока кто-нибудь направит меня. Есть машина, в ней тепло, но она никак не помогает справиться с холодом, который, как я чувствую, действует внутри меня. Играет музыка, но я ее не слышу, кто-то говорит, но это просто шум, а затем в поле зрения появляется большое белое здание больницы.

Страх сковывает мой желудок, и от тошноты становится трудно глотать. Руки направляют меня, а ноги несут, хотя мне кажется, что я не контролирую себя, как будто я работаю только над чистой мышечной памятью.

Лифты и коридоры, врачи и медсестры, голоса, крики, смех — это просто шквал звуков.

Но тут передо мной появляется дверь, скрипит ручка, и я вижу его.

Я вижу его и ломаюсь.

Он лежит на больничной койке, стерильное синее одеяло натянуто до бедер, к нему подсоединены трубки и провода, глаза закрыты. Физически он выглядит прекрасно: у него бледная кожа и темные круги под глазами, но в остальном он выглядит невредимым.

Только он не просыпается. И, похоже, едва дышит.

С нами в комнате врач, он разговаривает с Торином и Реттом, и я слышу слово «гипотермия», прежде чем он продолжает говорить о том, что его вытащили из воды, и он не дышал. Есть слово «утопление». И «повреждение мозга». И «мы не узнаем больше, пока он не очнется».

— К-Кольт, — его имя срывается с моих губ, как прошептанная мольба, чтобы он услышал меня.

Я хватаю его за руку, лежащую поверх одеяла, и это кажется таким холодным по сравнению с теми теплыми руками, которые прикасались ко мне, любили меня и утешали. Ни единого подергивания, когда моя кожа соприкасается с его.

— Почему он такой холодный? — я слышу свой вопрос, проводя большим пальцем по коже на костяшках его пальцев.

Мне никто не отвечает. У меня такое чувство, будто я снова новоиспеченная мама, стоящая у края кровати и наблюдающая за тем, как поднимается и опускается грудь ребенка, чтобы убедиться, что он дышит. Кольт едва двигается, трудно разглядеть, поднимается ли его сильная грудь.

Если бы кардиомонитор за моей спиной не бился ровно, я бы подумала, что он умер. Паника охватывает меня; не кричащая, всепоглощающая паника, которая заставляет тебя набрасываться, а такая тихая, сокрушительная паника, которая, кажется, хоронит меня. Тот тип паники, от которого становится трудно дышать.

— Я не это имела в виду, — шепчу я, втягивая воздух, чтобы попытаться наполнить легкие, — я не это имела в виду. Пожалуйста, не оставляй меня.

— Мы дадим вам немного времени, — говорит доктор.

Тон его голоса вызывает тревогу, как будто он говорит нам подготовиться. Мрачное выражение его лица и опущенные плечи говорят мне, что у него нет надежды на выздоровление. Разве врачи не должны быть полны надежд? Разве они не должны были сказать нам, что делают все, что в их силах?

Этот такого не делает, он просто выходит из комнаты, оставляя нас всех стоять у постели Кольта, молясь, чтобы еще не пришло его время.

Он выглядит таким маленьким на больничной койке, совсем не похожим на человека, которого я знала. Это не Кольт. Это не тот выдающийся мужчина, которого я встретила однажды на пляже много лет назад. Это не тот мужчина, который ходил купаться в полночь или развлекал меня в играх еще долго после захода солнца.

Это не Кольт.

Мое сердце разбивается, чем дольше я смотрю на него, потому что это он, не так ли? Это отец моего ребенка и мужчина, которому принадлежит мое сердце. Мне приходится отвести глаза, боль слишком сильна. Я не знала, что можно физически чувствовать, как твое сердце разбивается, но я могу, я чувствую, как оно раскалывается надвое, боль такая сильная, что мне хочется вырвать ее из своей груди и отдать ему.

Как мне жить без него?

По крайней мере, раньше я знала, что он где-то и был жив, но сейчас, когда он выглядит беспомощным, когда смерть на расстоянии одного дыхания, я не могу представить мир, где его не существует. Что бы я когда-нибудь сказала Итану?

Чья-то рука опускается мне на плечо, и я подпрыгиваю.

— С ним все будет в порядке, — говорит Эверетт, и эти слова адресованы его брату, а не мне.

Я знаю, что у них были свои проблемы, знала, что они боролись за то, чтобы вернуть ту связь, которая была раньше, и даже если я не могла этого видеть, и Ретт, и Торин любят Колтена.

Он их старший брат, не по крови, но это не имело значения. Они выросли вместе, прожили вместе жизнь, и не только я в этой комнате разваливаюсь на части.

Торин выглядит бледным в углу, Майя прижимается к нему, и я могу только представить, насколько это больно. Он точно так же потерял жену и сына. И теперь его брат лежит на больничной койке, и ему приходится наблюдать за всем этим. Мне хочется залезть к нему в голову, чтобы узнать, о чем он думает. Теперь у него есть Майя, и я знаю, что она позаботится о нем.

— Я облажалась, — шепчу я, но с таким же успехом я могла бы выкрикнуть их, потому что все головы поворачиваются ко мне. — Я была так погружена в прошлое и в то, через что мне пришлось пройти, что даже не рассматривала его точку зрения. Я сказала ему, что мне нужно пространство. Я этого не хотела. Мне не нужно пространство. Я была так напугана, — я говорю им: — Так напугана, потому что я никогда не переставала любить его. Я не смогла заглянуть за боль, чтобы увидеть наше будущее, и он подумает, что я не хотела его. Что он мне не нужен.

— Несс, — Аррен подходит ближе.

— Он нужен мне! — кричу я. — Боже, он мне нужен.

Мои слезы капают ему на руку.

— Это все моя вина.

— Это несправедливо по отношению к тебе, — успокаивает Аррен.

— Вернись ко мне, — умоляю я спящего Кольта, — пожалуйста.

Мои пальцы обвиваются вокруг его неподвижной руки:

— Не говори «прощай», — я шепчу, прижимаясь губами к костяшкам его пальцев: — Пожалуйста, Кольт. Мне так жаль. Мне так чертовски жаль.

Прошло три дня.

Врачи теряют надежду. Нет чуда, лекарства или операции, которые могли бы исправить то, через что он прошел. Сейчас он в тепле, его сердце бьется ровно, и он реагирует, но не просыпается. Что бы они ни делали.

Я не покидала больницу, иногда Итан был со мной, но чаще всего его не было. Он слишком мал, чтобы понять, и это разбивает меня каждый раз, когда он зовет папу и хмурится, когда тот не просыпается. Я хотела, чтобы он был здесь, на всякий случай, но видеть эти большие глаза, наполняющиеся слезами, когда его отец не просыпается, даже когда он умоляет, разрушает все, что осталось от меня. Возможно, это эгоистично — не позволять ему бывать здесь так часто, но как объяснить это двухлетнему ребенку?

Если я и спала за последние семьдесят два часа, то в этом кресле у постели Кольта, но большую часть ночей я сидела и разговаривала с ним. Я рассказывала ему истории из тех времен, когда Итан был ребенком, истории, которые мне не удалось заснять для него на видео. Я рассказывала ему историю о Диане и тестах на беременность, о том, как она помогла мне, когда я почувствовала, что тону. Я говорю тихо, но надеюсь, он слышит меня, надеюсь, он понимает, что я его не брошу. Никогда.

Я надеюсь, он понимает, как мне жаль.

Но, несмотря на долгие часы, которые мы проводим наедине в этой больничной палате, мне все еще кажется, что я потеряла его, и мы просто оттягиваем неизбежное.

Он этого не переживет.

Часы посещений уже давно прошли, когда приехала моя сестра. Итан, Рути и Шон на буксире, и он передает мне моего сына, моего прекрасного сына, который так похож на своего отца.