Мне нужно было немного поспать, даже если мои сны наполнены женщиной, которую я никогда не смогу назвать своей.

Глава Третья

Я провожу следующую ночь, и следующую, и еще следующую с Ванессой. О наших встречах можно судить только в темноте, под звездным небом и луной. Мы остаемся одни, в пузыре нашего молчания, пока не начинает казаться, что мы — единственные два человека на свете.

И с каждой ночью я замечал в ней что-то новое. У нее есть шрам на правом колене в форме полумесяца, и когда я спросил ее об этом, она сказала мне, что упала со скейтборда, когда ей было семь лет, и неудачно приземлилась на камень. Было семь швов, и у нее остался шрам. На вторую ночь я заметил, что она касается своего носа кончиком пальца, когда нервничает, а на третью ночь я заметил татуировку у нее на самом верху бедра.

Мне просто повезло, что я это увидел: ее маленькие шортики задрались, когда она повернулась ко мне и скрестила ноги под собой. Под другим углом я бы никогда не увидел созвездие, нанесенное чернилами на ее кожу. Я не мог хорошенько разглядеть, что это было, но линий было достаточно, чтобы сказать мне, что это было одно из них.

Я не спрашивал, потому что не хотел ставить ее в неловкое положение, но я бы спросил. В какой-то момент.

И вот уже четвертая ночь, Торин и Ретт снова пьяны, а я тайком сбегаю из дома, как подросток, а не взрослый мужик. Я также был старшим из нас троих, что делало все это еще более нелепым.

Но мне не нужно было, чтобы Ретт совал нос в мое дерьмо. И я знал, чем закончится наш разговор, тем более что это пребывание здесь, на острове, продлится всего лишь несколько недель.

Когда я наконец выхожу, мы встречаемся позже, чем обычно, воздух немного холоднее, чем был всю неделю, небо затянуто облаками, которые закрывают звезды, но меня это не останавливает. Я с нетерпением ждал этих часов под темным небом, где были только она и я. Я нашел покой в тишине, нашел свет в темноте и в ней. Это дало мне то, чего я еще не испытывал ни в одном другом аспекте своей жизни.

Мир.

Как будто мир перестал вращаться, трагедии перестали происходить, и на несколько часов остались только мы.

Я не чувствовал себя подавленным или обремененным, не чувствовал себя безжалостным монстром, каким меня знают все остальные.

Я был просто Колтеном.

Я не был брошенным ребенком, которого никто не хотел, я не был востребованным убийцей, в котором все нуждались. Это был всего лишь я.

А я и не знал, что мне это нужно.

Я нахожусь всего в десяти шагах от дома, когда слышу это.

Шорох обуви по гравию, шарканье кого-то, пытающегося быстро отойти, свистящее дыхание. Если бы меня не учили всегда быть начеку, я бы пропустил это. Но подобные ошибки в моей работе означают жизнь или смерть. Я не останавливаюсь для расследования, это предупредило бы кого бы то ни было о том, что я знал об их присутствии, и продолжаю свой путь прочь из дома. Когда я нахожусь достаточно далеко, чтобы они больше не ожидали, что я буду представлять для них проблему, я возвращаюсь другим путем.

Но там, где он плохо скрывал свое присутствие, я это делаю. Я молчу, возвращаясь назад, единое тело с тенями, и если раньше я ворчал по поводу облаков, закрывающих свет луны и звезд, то теперь я тихо благодарен им за это. Они прячут меня, позволяя подойти к дому сзади.

Я сразу же нахожу фигуру, он стоит сбоку от дома, даже не пытаясь прикрыться пистолетом и руками в перчатках.

Убийца.

Я знал, что это произойдет,

Ты не покидаешь организацию. Никогда. А те, кто пытается, никогда не доживают до нескольких недель. Они всегда умирают.

Черт возьми, я даже несколько раз был наемным убийцей на работе.

Они пришли за Торином.

Он публично ушел, все говорили об этом. Они думали, что последняя работа была его возвращением, но после смерти Грейс и Лео он снова сделал заявление, что никогда не вернется. Я надеялся, что они позволят это, особенно учитывая обстоятельства, но моя ошибка заключалась в том, что я думал, что у кого-то из этих людей есть сердце.

Он собирается завернуть за угол, когда я набрасываюсь на него, зажимая рот рукой, чтобы заглушить любые крики или хрюканье. Он отбивается быстрым ударом в живот, который пугает меня, но я не отпускаю его голову, когда он наносит еще и еще, его сильные удары нацелены мне под ребра. После четвертого удара его кулака я чувствую, как что-то трескается.

Я не могу дышать, и моя хватка на нем ослабевает.

Он отскакивает от меня, одновременно нанося сильный удар по моей щеке, от которого разбивается губа. Он тянется за своим оружием, но мне удается вынырнуть из тумана и повалить его на землю, его оружие рассыпается по сухой земле и ударяется о бревна, сложенные в трюме сбоку от дома. Мои руки сжимаются вокруг его горла, когда я сажусь верхом на ублюдка, надавливая на его трахею. Он перестает пытаться причинить мне боль и вместо этого пытается освободиться. Но я был крупнее его, весил больше, и он не мог сбросить меня с себя, пока я медленно вытягивал из него жизнь.

Кажется, проходит целая вечность с того момента, как его тело перестает двигаться подо мной, а руки безжизненно опускаются.

Я падаю рядом с ним, мое дыхание с хрипом вырывается из легких, а ребра натягиваются и пульсируют. Они, по крайней мере, потрескались, если не сломаны, и я чувствую вкус крови на разбитой губе.

Но я не могу отдыхать так долго. Тело не может оставаться здесь.

Я бросил его посреди океана. Я позаимствовал лодку Торина, ту, которой пренебрегли в пользу более новой, которая теперь была разрушена, и вывез тело в море, выбросив его за борт достаточно далеко от острова, чтобы никто никогда не увидел, как я это делаю, и опустил его тело на дно.

Сейчас я возвращаюсь в Рэйвенпик, но не планирую возвращаться к обычному месту, где Торин цепляет свою лодку. Лодка скрипит и постанывает подо мной, заставляя меня задуматься, годна ли она вообще для плавания, и направиться к причалу, где, я знаю, будет Ванесса. Я и так опаздываю. И последнее, чего я хочу, это чтобы она подумала, что я не приду.

Свет на лодке освещает ее одинокую фигуру, сидящую, скрестив ноги, на нашем обычном месте.

Как только я могу, я выхожу из лодки и сокращаю расстояние между нами. Она встает:

— Колтен?

— Я опоздал, — ворчу я.

Ее глаза расширяются:

— Ты ранен! — изящные пальчики скользят по рассеченной губе, даже не прикасаясь: — Что случилось?

Я качаю головой и сжимаю ее маленькие пальчики в своих:

— Я в порядке.

— Кольт, — она поднимает свои глаза цвета виски, смотрит на меня из-под ресниц, и в них светится неподдельное беспокойство.

— Извини, я опоздал.

— Сядь, — мягко приказывает она.

Она хватает меня за пальцы и делает несколько коротких шагов к краю причала, но затем отпускает мою руку, и потеря ее ощущается так же больно, как и боль в моих ребрах. Она садится и свешивает ноги с края, ожидая, когда я присоединюсь к ней.

Как быстро может начаться зависимость? Я задаюсь вопросом про себя, осторожно опускаясь, умело скрывая боль, когда мои ребра вздрагивают и тянут при каждом движении моего тела.

Может ли это начаться так быстро?

Она поворачивается ко мне, ее взгляд падает на разбитую губу и засохшую кровь.

— Ты подрался? — спрашивает она.

Я качаю головой. Это был не ответ как таковой, а просьба к ней прекратить это. Я не мог ей сказать. Я никогда не смогу ей сказать.

Она проводит пальцем по ране, и мои глаза закрываются от прикосновения ее пальцев к моим губам. Я хотел знать, на что будут похожи ее губы, какой она будет на вкус.

Ее рука опускается, но взгляд остается прикованным к моим губам. Я почти чувствую ее вкус, почти ощущаю ее.