— Дай мне взглянуть, — прохрипел я, неуверенный, что вижу все правильно.

Рути прослеживает за моим взглядом и со вздохом снимает фотографию, аккуратно кладя ее на стойку передо мной.

Мои глаза меня не обманывают меня. Это Ванесса и Имоджин. Они стоят перед камином, обе сияют, их яркие улыбки так и озаряют их глаза. А Ванесса баюкает свой вздувшийся живот, ее беременный живот большой и круглый. Она сияет. Счастлива.

Беременна.

Что-то трескается у меня в груди, раскалываясь на крошечные кусочки.

Она счастлива. Она пошла дальше.

— Кольт, — говорит Рути с мягкостью в голосе, как будто успокаивает раненое животное.

Но я больше не могу этого видеть, я не могу с этим справиться.

Я не знаю, почему я ожидал, что она не пойдет дальше. Хотя я думал о ней каждый день с тех пор, как ушел от нее, она забыла обо мне.

Это то, чего я хотел, так почему, черт возьми, это так чертовски больно.

— Кольт? — это голос Эверетта позади меня.

Он подходит ко мне и смотрит на фотографию, прежде чем посмотреть мне в лицо, читая выражение моего лица.

— Это не то, что ты думаешь, — говорит он. — Иди и найди ее.

День клонится к вечеру, свет тускнеет настолько, что в маленьком бунгало передо мной ярко горит свет.

Я вижу, как она двигается, ее длинные светлые волосы собраны в длинный хвост на затылке. Она улыбается.

Черт возьми, она такая красивая.

Она на мгновение исчезает из поля моего зрения только для того, чтобы вернуться, держа на руках маленького ребенка с копной темных волос.

Мое дыхание застревает в горле, когда я вижу ее с ребенком.

Мне нужно быть ближе. Мне нужно видеть ее перед собой, между нами ничего нет, и прежде чем я успеваю обдумать эту мысль, я выхожу за ворота и поднимаюсь по дорожке, тихонько постукивая костяшками пальцев по деревянной двери.

— Минутку! — зовет она и тут же оказывается у двери. — Кольт! — она ахает, прикрывая дверь еще сильнее, как будто не дает мне заглянуть внутрь.

Она не понимает, что я уже знаю.

— Привет, беда, — хрипло произношу я, обводя взглядом каждый дюйм ее лица, останавливаясь на веснушках и ямочках на щеках, разглядывая ее янтарные глаза и светлые волосы.

— Почему ты здесь? — в ее голосе слышится резкость, холодность, которой раньше не было.

— Я вернулся, — объясняю я.

Между нами повисает тишина, пока она смотрит на мое лицо, нахмурив брови, отчего между ними пролегает крошечная складка. Позади нее начинает плакать ребенок.

— На сколько на этот раз? — она подходит, чтобы закрыть дверь. — Мне нужно идти.

— Могу я войти? — спросил я.

— Нет.

А затем она закрывает дверь, звук защелкивающегося замка эхом отдается в моей голове.

Мои глаза закрываются, дыхание выходит из меня, и я поворачиваюсь, чтобы уйти. Я не знал, как исправить то, что на самом деле никогда не было моим. Я взял у нее и ушел. Я вычеркнул себя из ее жизни, так чего же я ожидал? Чтобы она просто бросила все ради меня?

В ее жизни есть другой мужчина, ребенок, но я не видел кольца.

Меня безосновательно злит, что она даже не помолвлена с тем, от кого забеременела. Он что, не понимает, что у него есть? Что она ему дала?

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, хотя, если бы мог, остался бы здесь на всю ночь, я не поступлю так с ней. Она не хочет, чтобы я был здесь, вообще на этом острове.

Мои братья ждут меня, когда я возвращаюсь домой, хотя они ничего не говорят. Я должен проводить с ними время, но изоляция — это все, что я знал последние несколько лет. Я сижу на заднем крыльце в темноте, наблюдая, как ночное небо из ясного и звездного превращается в облачное, прежде чем начинает падать несколько хлопьев снега.

По мере того, как хлопья становятся тяжелее, а ветер холоднее, меня занимает одна мысль. Одна мысль крутится в голове. Снова и снова.

Это должен был быть я. Она должна была быть моей.

Глава Двадцать третья

Эмоции разъедают мой желудок, из-за чего мне трудно проглотить даже кусочек пищи. Паста дымится и пахнет потрясающе, миска со сливочно-грибным соусом, которую Имоджен приготовила вчера вечером для семейного ужина, а я забрала остатки. Но я даже не могу заставить себя положить ложку в рот.

Тыква мяукает у моих ног в надежде, что я сброшу ему немного еды, но ветеринар сказал мне, что у него избыточный вес и ему нужно сесть на диету. С тех пор он меня ненавидит. Но это для его же блага. В конце концов, он сдастся и довольно скоро пойдет вздремнуть на свое место на диване.

Итан лег спать больше часа назад, и тишина тяжелым грузом нависла над маленьким бунгало, которое я называю домом. Он всегда был уютным, безопасным местом для меня и моего сына, но сейчас я не могу избавиться от ощущения, что здесь пусто.

Я продолжаю видеть его лицо. Всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу обиженный взгляд, мольбу в его темных глазах, извинение на его губах, которое я не дала ему возможности произнести.

Я не ожидала, что он появится в моем доме. Он услышал плач Итана, он знает, что здесь ребенок, знает ли он, что он его?

Так много вопросов, на которые я хочу получить ответы, но я слишком боюсь их задавать.

Но в одном я уверена. Он снова уйдет.

Он всегда уходит.

Что, если я расскажу ему об Итане, и между ними возникнет связь, но только для того, чтобы он снова исчез? Итан сейчас молод, но что будет, когда он станет старше, и мне придется сказать ему, что его отец не остался рядом?

Я отодвигаю тарелку с макаронами и обхватываю голову руками. Я все еще чувствую себя виноватой, захлопывая дверь у него перед носом. Во мне шевелится столько проклятого сожаления, и я понятия не имею, как с этим справиться.

Я знаю, что должна сказать ему. Он имеет право знать, даже если мне придется рисковать, что он снова уйдет. Но я должна пообещать себе, что не могу впустить его снова, у него могут быть отношения со своим сыном, я не могу и не буду этому препятствовать, но со мной? Я не могу снова быть с ним.

Физически, ментально, эмоционально я не оправлюсь от еще одного разбитого сердца

от его рук.

Когда следующим утром встает солнце, озаряя светом свежевыпавший снег, я веду Итана в закусочную, где, я знаю, будет моя сестра. Она готовит обед на весь день, пока Шон готовит завтрак, как мы обычно делаем по утрам. Пахнет блинчиками, беконом и сиропом, когда я захожу внутрь и наливаю себе кофе из кофейника, одновременно наливая бутылку сока для Итана.

— А вот и мой любимый мальчик, — Имми раскрывает объятия для своего племянника, осыпая его поцелуями, пока я потягиваю кофе, нуждаясь в нем после беспокойного ночного сна. — Ты в порядке? — спрашивает она меня.

Я киваю, хотя я так далека от того, чтобы быть в порядке, что это причиняет боль.

— Ты можешь немного понаблюдать за ним после завтрака? Мне просто нужно кое-что сделать, — спрашиваю я.

— Конечно, — усмехается она, — Ты же знаешь, я никогда не откажу этому маленькому личику, — она морщит носик и трется им о его, что заставляет его хихикать и называть ее по имени, прежде чем вернуть его: — Завтрак на двоих! — зовет она, исчезая на кухне, и я слышу, как они с мужем смеются.

Я сажаю Итана на стульчик для кормления и накрываю один из столов для завтрака, присаживаясь как раз вовремя, чтобы принесли еду.

Полчаса спустя я оставляю Итана в умелых руках Имми и выхожу на холод. Всю ночь шел снег, оставив город покрытым белым одеялом, которое хрустит и скользит у меня под ногами. Нервы бушуют у меня в животе, заставляя меня чувствовать тошноту, в то время как я пытаюсь не накручивать спираль своего воображения о том, как он собирается это воспринять.