Я не удержался и пошел в доки, когда увидел, что она сидит там одна. Я даже не знаю, зачем я пошел, просто потому, что она была там, и мне тоже нужно было быть там.

Я не ожидал, что проведу там всю ночь, я не ожидал, что буду сидеть под темным небом, а звезды и море станут нашей единственной компанией. Этот сонный городок был не для меня. Я родился в большом городе, родился в семье, которая забыла обо мне, и вырос в месте, где меня никогда не видели, но здесь ты не можешь пройти по улице без того, чтобы кто-нибудь не увидел тебя, даже если они тебя не знают, и не заговорили с тобой. Это похоже на то, что они вложены в тебя, несмотря на то, что едва знают тебя.

Я так привык быть невидимым. Мне нравится моя жизнь с Торином и Эвереттом, моими братьями и отцом, который выбрал меня, но все остальные...

Мне не нравятся люди. Большую часть времени.

Но мне нравится Ванесса.

— И куда ты, черт возьми, подевался? — Эверетт, мой младший брат, вваливается на кухню, когда я пью кофе и смотрю на воду из окна.

— Был снаружи, — я ворчу в ответ.

— Всю ночь? — он усмехается. — Какую невезучую девушку ты убедил выйти из дому? В этом городе не так уж много достаточно молодых людей.

Эверетт несет чушь. Постоянно. Ему нравится заводить людей; он проникает им под кожу и получает удовольствие от их реакции. Он был таким с тех пор, как мы были детьми, и я попал в их семью. Большую часть времени это безвредно.

Я не удостаиваю его ответом, вот тут-то он и получает кайф, и он знает, что я не укушу, даже если он попытается. Ворча, он делает себе кофе и плюхается на диван, утопая в подушках.

— Торин? — спрашиваю я, имея в виду нашего среднего брата. Он только что потерял жену и сына, и из нас троих Торин переживает больше всех.

— Спит, — вздыхает Эверетт. — Я этого не понимаю.

— Что не понимаешь? — спрашиваю я.

— Почему он такой грустный.

Мои глаза закрываются, если бы у страдающего эмоциональным запором могла быть фотография, это был бы Эверетт:

— Его жена и сын умерли, Ретт. Ты можешь дать ему поблажку.

Но Ретт только пожимает плечами:

— Если когда-нибудь настанет день, когда я буду так привязан к женщине, просто избавь меня от страданий.

Я качаю головой и снова поворачиваюсь к воде, вызывая в воображении образы Ванессы, сначала лежащей на песке в своем красивом черном платье, а затем к ней, когда ее ноги скользят по воде, а лицо обращено к небу.

Она была солнцем.

Я был луной.

День и ночь.

Такая женщина, как она, ни за что не стала бы встречаться с таким парнем, как я.

Сон пытался овладеть мной, но я боролся с ним, ожидая наступления ночи. Теперь небо из голубого становится фиолетовым, а затем черным, звезды мерцают в темноте, и я нетерпеливо ступаю на первую деревянную доску причала. Лодки покачиваются на воде, воздух теплый, в траве стрекочут сверчки, а море мягко набегает на берег.

И она там. Сидит в конце причала, свесив ноги в воду и опираясь на руки. Сегодня вечером на ней рваные джинсовые шорты, обтягивающая укороченная футболка с разрезом чуть выше пупка, и ее медово-светлые волосы развеваются, когда океанский бриз треплет их.

— Привет, Колтен, — ее голос успокаивающий, как океан, мелодичный и манящий.

— Беда, — приветствую я.

— Мы собираемся сегодня вечером поплавать? — я слышу веселье в ее тоне, дразнящую, кокетливую нотку, которая разливает тепло по мне.

— Как насчет другой игры?

Она слегка посмеивается:

— Возьми пива, Кольт.

Я беру бутылку из рюкзака и устраиваюсь рядом с ней.

— Сними обувь, — фыркает она, — ты знаешь правила.

Качая головой, я снимаю туфли и носки, устраиваюсь рядом с ней и свешиваю ноги с края. Вода при первом контакте холодная, но я расслабляюсь, и мое плечо касается ее.

— Что ты делал сегодня? — спрашивает она.

— Я пил кофе, — признаюсь я, — и помогал Торину по дому.

Она громко сглатывает:

— Как у него дела?

Я пожимаю плечами и ворчу, ответ напрашивается сам собой.

Ванесса наклоняет ко мне лицо:

— Ты хорошо знал Грейс?

Я качаю головой.

— Она была легкой, — Ванесса говорит: — Такой чистой и хорошенькой. Просто хорошей, понимаешь?

Я храню молчание, уставившись на ее лицо, на изгиб носа и пухлость губ. Ее волосы ниспадают, обрамляя профиль, но она заправляет пряди за ухо, которое несколько раз проколото обручами и шпильками. Ее глаза цвета виски смотрят на меня:

— Лео тоже был идеален.

Я смотрю вниз на свои руки, которые остаются безвольно лежащими на коленях, кончики загрубели от использования, и пытаюсь понять, что мне с ними делать.

— Надеюсь, он поправится. — наконец произносит Ванесса.

— Он это сделает, — я хриплю. — Со временем.

— Время… сука, — она обрывает себя.

— Это проклятие, с которым нам всем приходится сталкиваться.

Она снова поворачивает лицо к луне:

— Загадай мне.

Уголок моего рта приподнимается. Еще одна игра.

— Два человека идут ужинать, — начинает она: — Они оба заказывают напитки со льдом.

— Хорошо, — я отвечаю.

— Но оба напитка отравлены. Один из них выпивает свой стакан очень быстро и не умирает. Другой выпивает свой медленно и умирает. Почему?

Я размышляю над загадкой, прокручивая в голове каждое предложение

— Лед.

Она резко поворачивает ко мне голову.

— Яд во льду.

Она кивает, призывая меня продолжать.

— Тот, кто пил напиток быстро, лед не успел растаять, поэтому не отправился, но тот, кто пил медленно, жидкость уже была отравлена, потому что лед растаял.

— Ты прав, — смеется она, — большинство людей смотрят поверх льда.

Вода мягко плещется у меня под ногами.

— Я должен рассмотреть каждую деталь, — бормочу я, голос почти заглушается шумом прилива.

— Я вижу в тебе человека, который никогда не упускает ни одной детали, даже самой крошечной.

Она не знает, насколько она права. В этом, с ней прямо сейчас и в каждую минуту моей жизни. Она, вероятно, не понимает, что я пересчитал веснушки на ее носу и лице, хотя мне никогда не удастся собрать их все; или что у нее есть маленькая родинка над бровью, прямо на кончике дуги, и еще одна под губой. Что ее глаза выглядят так, словно в них горит пламя, прекрасное янтарное пламя, и у нее в волосах так много разных цветов, что я не смог бы их назвать.

— Твоя очередь, — говорит она, — выбирай игру.

— Я не очень хорош в выборе игр, беда.

— Тогда чем ты занимаешься ради развлечения? Кроме «ничего», конечно.

— Я сплю и читаю.

Звон смеха заставляет меня повернуть к ней лицо:

— Ты говоришь как старик, Колтен.

Я старше ее, я уже знаю это, по крайней мере, на десять лет.

— Сколько тебе лет? — выпаливаю я.

Ее брови взлетают вверх:

— Тебе никто не говорил, что невежливо спрашивать леди о ее возрасте?

Ни разу в жизни не говорили.

— Очевидно, — хихикает она, — мне двадцать один.

Итак, одиннадцать лет. Я был близок.

Меня не очень волнует разница в возрасте.

Мы сидим в обществе друг друга еще несколько часов, ночь проходит незаметно. Мне нужен сон, но я не могу заставить себя уйти первым.

— Я могла бы поспать здесь, — зевает Ванесса.

— Тебе не следовало бы.

Она фыркает от смеха:

— Не следовало бы, да? — она приподнимает бровь.

— Я провожу тебя домой, — предлагаю я.

— В этом нет необходимости, — мы некоторое время назад вытащили ноги из воды, поэтому она просто надевает туфли. — Я живу в пяти минутах отсюда.

— Уже поздно и темно.

— И этот город — мой дом, — говорит она мне, — со мной все будет в порядке. Спокойной ночи, Колтен.

— Спокойной ночи, Ванесса.

Я смотрю ей вслед, пока она не исчезает из виду, и тогда я остаюсь еще на немного, задерживая дыхание, как будто это поможет мне лучше слышать, но когда пять минут превращаются в десять, а затем в пятнадцать, а тишина остается, я возвращаюсь к дому.