— Я вижу, — его голос почти мурлыкает. — Уже поздно, почему ты здесь?

— Подумываю о том, чтобы поплавать в полночь, — лгу я, снова поворачиваясь к чернильной воде.

Я плавала в этих водах много раз, но никогда не была настолько глупа, чтобы плавать ночью в одиночку.

— Город спит, никто вокруг не видит меня обнаженной.

Он издает сдавленный звук, от которого мои губы растягиваются в улыбке.

— Не паникуй, — шепчу я. — Это всего лишь шутка.

Его ботинки стучат по доскам причала, приближаясь.

— Беда, — хрипло произносит он.

— Ты не отсюда, — заявляю я, — ты третий брат.

— Третий брат? — повторяет он, подходя еще на шаг ближе.

— Неуловимый, — драматично выдыхаю я. — Мы все встречались с Торином, и мы все, конечно, слышали Эверетта, но с тобой никто никогда не встречался. Люди сомневались, существуешь ли ты вообще, когда Грейс рассказывала о тебе и твоих братьях.

— Ну, я существую.

— Ты существуешь, Кольт, — мне нравится, как его имя ощущается у меня на языке.

Еще шаг, и он оказывается прямо у меня за спиной, тепло его тела прижимается к моему позвоночнику.

— Мои братья — единственные, кто называет меня Кольтом, — он говорит.

— Теперь и я тоже, — я полностью поворачиваюсь, скрещивая ноги на причале, пока он продолжает стоять, и поднимаю голову.

Он опускает подбородок и смотрит на меня, не двигаясь ни на дюйм. Я опираюсь на ладони:

— Итак, Кольт, о таинственный, чем ты занимаешься?

Несмотря на темноту, я клянусь, уголок его губ приподнимается в улыбке:

— Много чем, о чем я не могу тебе рассказать.

— Ты шпион? — я шучу.

Он не отвечает.

— Серийный убийца? — я продолжаю, как будто тишина не оглушает. — Просто чтобы ты знал, у меня много друзей, они заметят, если я пропаду.

— Парень? — настаивает он.

— Больше нет. Я слишком молода, чтобы быть связанной, — отвечаю я, пряча улыбку на лице.

Кокетничать забавно, но я не лгу. Я не хотела начинать что-то серьезное; мне всего двадцать один год, едва ли разрешено пить, и я понятия не имею, чем хочу заниматься в своей жизни. Этот сонный городок всегда был моим домом, мысль о том, чтобы покинуть его, пугает меня, но я знаю, что рано или поздно мне придется это сделать, хотя бы для того, чтобы понять, как могла бы выглядеть моя другая жизнь.

И смерть Грейс, женщины всего на несколько лет старше меня, только закрепляет этот факт. Я предназначена для большего, я знаю, что это так; большего, чем закусочная, где мы с сестрой работаем, большего, чем этот остров, просто большего. А время не ждет так долго.

Завязывание отношений сейчас мне только помешает.

Но это не значит, что я не могу пофлиртовать с незнакомцем, который, скорее всего, все равно слишком стар для меня. Однако он не уходит и придвинулся ближе.

— Ты собираешься сесть? — я спрашиваю: — Сними обувь и носки, вода чудесная.

Я разворачиваюсь и опускаю пальцы ног обратно в воду, холодные капли ударяют по голеням, а волны плещутся вокруг лодыжек.

— Сейчас весна, тепло, но недостаточно.

— Поживи немного, Кольт, это случается только раз, — я бью ногами по волнам, поднимая лицо к звездам.

Я чувствую на себе его взгляд, а затем медленно, нерешительно он приседает, садится рядом со мной, его руки тянутся к ботинкам на ногах, когда он снимает их, а затем носки.

Он шаркает, пока не усаживается рядом со мной, а затем опускает ноги в воду. Он испускает вздох, и я воспринимаю это как победу. Некоторое время мы сидим в уютном молчании, пока он не нарушает его вопросом.

— Ты знала Грейс? — спрашивает он.

Я опускаю подбородок и киваю:

— Да, мы выросли вместе.

— Здесь все друг друга знают?

— В общем-то, это маленький городок, — пожимаю я плечами. — Даже если мы их не знаем, мы знаем, кто они. Трудно этого не делать, когда мы видим одни и те же лица каждый день.

— Мне жаль Грейс и Лео, — тихо говорит он, и у меня немного щемит сердце.

Потеря Грейс трагична, но потеря ее маленького сына совершенно опустошительна.

— Я могу представить, что Торин тоже в растерянности.

— Он не в себе, — вздыхает он, — винит себя.

Грейс и Лео попали в трагический несчастный случай, вызванный особенно сильным штормом. Торину удалось выжить, а им — нет. Рэйвенпик-Бэй всегда был и всегда будет подвластен матери-природе. Погода здесь может измениться в мгновение ока, штормы обрушиваются на нас еженедельно, но мы, местные, к этому привыкли. Наши здания защищены от непогоды, а жители обучены тому, как справляться с постоянно меняющейся погодой.

— Это займет время, — говорю я. — Горе пробирает человека до костей, но эти слои восстановятся.

Я выдохнула, воздух между нами стал мрачным. Весь город скорбит, но я могу только представить, какую боль испытывает Торин.

— Две правды и ложь, — я прочищаю горло, подавляя печаль, которая хочет вырваться на поверхность, — это игра.

— Правила? — спрашивает Кольт.

— Я говорю тебе две правды и одну ложь, — объясняю я. — Ты должен угадать, какие из историй правдивы, а какое утверждение является ложью.

— Но я тебя не знаю, — говорит он, и я поворачиваюсь к нему лицом в тот же момент, когда он смотрит на меня.

— Это самое интересное, — ухмыляюсь я.

Свет луны отбрасывает драматические тени на красивые черты его лица, подчеркивая поразительно высокие скулы и острую линию подбородка, темные глаза кажутся бездонными в ночных тенях.

— Я начну первой, — говорю я, постукивая пальцем по губе, легкий ветерок треплет светлые пряди моих волос. — Я умею садиться на шпагат, говорю на трех языках и люблю вязать.

— Вязать, — он немедленно отвечает.

Смеясь, я качаю головой:

— Три языка — это ложь. Моя мама научила меня вязать, и я вяжу с девяти лет. Твоя очередь.

Он прочищает горло:

— Меня усыновили, мне нравится строгать, и я умею управлять самолетом.

Из меня вырывается смех:

— Самолет.

— Как ты узнала? — он хихикает.

— На таком маленьком острове встретишь не так уж много пилотов.

— Я здесь не живу.

— И все же, — пожимаю я плечами. — Ты строгаешь дерево?

— Мои навыки владения ножом выходят за рамки нарезки мяса.

— И тебя усыновили?

— С таким же успехом может быть, — хрипло говорит он, — что Эйвери были единственными, кого я знал. Я Эйвери и всегда буду Эйвери.

— Ладно, — я выдыхаю, — моя очередь.

Остаток ночи смех проходит так легко, что время становится размытым. Мы играем до тех пор, пока небо не начинает светлеть и восходящее солнце не приносит рассвет.

— Ну, Колтен Эйвери, — я встаю, вытягивая ноги, — теперь ты мне больше не чужой. Возможно, мы увидимся сегодня вечером.

Золотой свет раннего утреннего солнца целует его лицо, все жесткие линии и углы:

— Возможно, так и будет, беда.

— Ты не представляешь, сколько от меня может быть неприятностей, — поддразниваю я.

— О, я представляю, — он стоит рядом со мной, — я с нетерпением жду возможности это выяснить.

Я не спал. С тех пор, как оставил Ванессу в доках при первых лучах рассвета, когда золотое солнце ласкало теплые тона ее волос и зажигало глаза.

Черт возьми, она такая хорошенькая. Немного сонная, веки прикрыты, одежда помята, волосы растрепаны морским бризом. Она улыбнулась мне, как маленькая нарушительница спокойствия, какой только могла быть, и я чуть не упал перед ней на колени.

Женщины. Я много бывал с ними на вечеринках, гала-концертах, других мероприятиях. У моих клиентов есть дочери и хорошенькие жены, я вращался в кругах, где женщин преподносят на блюдечке, и в кругах, где они правят, и ни разу они не соблазняли меня так, как это делает она.

И эту женщину я знаю едва ли двадцать четыре часа.