Я не видела Кольта сердитым, по правде говоря. Когда он спас меня от Патрика, я была так ошеломлена и дезориентирована, что не обратила внимания, пока все не закончилось, но у меня было предчувствие, что он придет в ярость после того, как я сообщу ему эту новость.

Могла ли я сделать еще что-нибудь тогда, когда узнала об этом?

Я не знаю.

Я звонила ему так много раз, но безуспешно. Но я также скрывала это от его братьев, которые, возможно, смогли бы помочь мне связаться с ним.

Впереди маячит дом Эйвери, красный грузовичок Торина припаркован у навеса из бревен, а перед домом бегает цыпленок Харпер. Я все еще нахожу странным, что у ребенка есть домашняя курица, но, эй, могло быть и хуже.

Я стучу костяшками пальцев в дверь, и мгновение спустя ее открывает Эверетт со своей широкой улыбкой.

— Ванесса, — приветствует он, — чем обязаны такому удовольствию?

Он что-то знает. Не знаю, откуда я это знаю, но это Эверетт, он всегда что-то знает. Он мне нравится, даже если я этого не показываю, просто в нем есть что-то такое, что заставляет людей тянуться к нему, даже если ему нравится слишком много шутить. Он парень моей подруги, и он делает ее счастливой, чего достаточно, чтобы терпеть любые игры, в которые он хочет играть.

— Кольт здесь? — спрашиваю я.

— Боюсь, что нет, — драматично вздыхает он. — Кофе? — он шире открывает передо мной дверь, но я качаю головой.

— Ты знаешь, куда он пошел?

— Прогуляться, — пожимает он плечами, засовывая руки в карманы серых спортивных штанов, — сегодня рано утром. По-моему, выглядел немного подавленным.

— Ванесса? — я слышу, как Аррен зовет меня по имени, прежде чем она появляется рядом с Реттом: — Все в порядке?

— Она ищет Кольта, — Ретт объясняет мне.

— Кольта? — Аррен хмурится: — Почему?

— История, я полагаю, — усмехается Ретт, прежде чем развернуться и оставить меня с Аррен у двери.

— Он такой загадочный, — Аррен закатывает глаза. — Ты в порядке?

— Все хорошо, — вру я. — Мне просто нужно найти Кольта.

Ретт сказал, что он пошел прогуляться, и у меня было чувство, что я знаю, где он.

— Я зайду за тобой позже, хорошо?

— Да! — Аррен сияет: — О, мы обещали устроить девичник! Мы можем сделать это в ближайшее время?

Я искренне улыбаюсь:

— Конечно, как насчет пятницы?

— Отлично! Я буду в пять!

Я прощаюсь и пробираюсь сквозь снег. К счастью, он был неглубоким, но этого было достаточно, чтобы немного затруднить ходьбу.

Лодки покачиваются на ледяной воде, а по небу плывут облака, мутно-серого цвета, обещающего еще больше снега. Я останавливаюсь у причала, где мы с Кольтом обычно проводили время, и замечаю в конце его большое тело, он сидел спиной ко мне, лицом к воде.

Я иду медленно, снег здесь немного растаял благодаря соли, но он ледяной и ненадежный, и стоит мне поскользнуться, и я свалюсь в воду. И я не могла придумать ничего хуже, чем провалиться в эти ледяные глубины.

Кольт поворачивается при моем приближении, услышав мои шаги, и немедленно встает, низко нахмурив брови:

— Несса?

Мое сердце сжимается от моего имени на его губах, воскрешающего воспоминания о тех ночах:

— Привет, Кольт.

Я сглатываю, останавливаясь перед ним. Он смотрит на меня сверху вниз, изучая мое лицо, ища ответы на вопрос, почему я здесь, когда я так грубо прогнала его прошлой ночью.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он с искренним беспокойством, его рука поднимается только для того, чтобы снова упасть, а затем он смотрит через мое плечо, как будто ожидая, что кто-то еще присоединится к нам.

— Прости, — начинаю я, — за прошлую ночь.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем закрывает его.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — я заполняю тишину.

Он глубоко вздыхает:

— Я знаю, что у тебя есть ребенок, Ванесса.

Я киваю, он слышал его прошлой ночью.

— Ты двигаешься дальше, — продолжает он. — Ты хотя бы счастлива?

— Подожди, — я поднимаю руку, недоуменно хмуря брови: — Что?

— Отец, он делает тебя счастливой?

О боже.

— Больше никого нет, Колтен.

— Он бросил тебя!? — его глаза темнеют, гнев искажает черты лица. — Кто это? Где он!?

Я сглатываю:

— Ты не понимаешь, Колтен.

Не в силах оставаться на одном месте, я начинаю расхаживать:

— Мой сын, его зовут Итан. Ему чуть больше двух лет.

Его взгляд скользит по моему лицу.

— Он такой милый, Кольт. Самый счастливый маленький мальчик.

— Ему два года?

Я киваю.

Между нами повисает напряженная пауза, я вижу, как он обдумывает это, прикидывает даты, и когда он понимает, краска отходит от его лица.

— Ему два, — повторяет он.

— Его зовут Итан, — шепчу я. — Итан Эйвери-Хейл.

— Он мой сын?

— Да, Кольт, ты отец Итана.

У меня есть сын.

У меня есть сын.

— Мне так жаль, — шепчет Ванесса с надломленным голосом, а глаза наполняются слезами, отчего, кажется, золотые оттенки в ее глазах расплываются.

— Ему два года, — повторяю я, как заезженная пластинка, — прошло так много времени.

Я потерял так много времени. Я не могу осмыслить ни единой мысли, не могу полностью смириться с новостями. Я могу просто думать о том, сколько времени прошло, сколько минут я потерял.

— У меня есть видео и фотографии, — настойчиво говорит она мне, — я все сохранила.

— Он был прямо там прошлой ночью, — я не могу осознать это полностью, это мимолетная мысль, вертящаяся у меня в голове.

Слишком о многом нужно подумать, слишком о многом поговорить. Она сделала все это одна: беременность, роды, растила его последние пару лет.

— Он сейчас с моей сестрой, — объясняет она. — Я хотела тебе сказать.

Я снова поворачиваю голову к ее лицу, слыша, каким напряженным стал её голос от эмоций. Слезы катятся по ее щекам, порозовевшим от холода, кончик носа покраснел.

— После того, как… У меня задержались месячные, и я сдала тест, он оказался положительным. Я пошла в клинику, чтобы подтвердить это, и тогда я попыталась позвонить. Но так и не дозвонилась. Я звонила каждый день в течение шести месяцев. Я отправляла сообщения каждый день. Я так и не получила ответа.

Я сглатываю подступающую к горлу желчь.

— Потом, когда у меня начались схватки, я и тогда позвонила. Я позвонила, когда он родился. Я отправила тебе фотографию из больницы.

В ее голосе столько боли, но в нем есть и яд, и гнев:

— Я звала, и я звала, а тебя там не было, Колтен. Я звонила, но ты не пришел.

— Несс.

— Нет, — она отстраняется от меня. — Я пришла не для того, чтобы возродить то, что между нами было. Я пришла сказать тебе, что ты отец. Никто не знает, кроме Рути. Твои братья не знают.

— Почему ты им не сказала? — спрашиваю я.

— Потому что я была напугана, Колтен. И я была чертовски зла.

Здесь не осталось девушки-солнца. Я не видел ни единого лучика той девушки, которую знал раньше. Она все такая же хорошенькая, как всегда, но выглядит усталой, измученной. Как будто на ее плечи легла тяжесть, и она изо всех сил пытается нести ее.

— Я подарила тебе кое-что особенное, а ты бросил меня. Ты заблокировал мой номер или что ты там еще сделал. Я родила от тебя ребенка, и я была одна. Я бросила колледж и вернулась сюда, потому что была одна. Моя сестра и Рути — единственные, кто помог мне. Как мне было пойти к твоим братьям и сказать им, что ты меня обрюхатил?

Она отступает от меня еще дальше, вытирая слезы, подавляя свои эмоции, а мне нечего сказать.

— Ты можешь встретиться с ним, — ее голос становится ровным, даже если слезы продолжают литься. — Я пока сохраню это в секрете, пока ты не будешь готов рассказать людям, — ее голос звучит так, словно она читает сценарий или контракт, монотонно и без эмоций: — Или, если ты предпочитаешь притвориться, что не знаешь, прекрасно. Я не жду, что ты будешь ему отцом. Ты можешь забыть о нашем существовании, если хочешь.