Он замер, вонзив ледоруб в грудь чучела. Медленно повернулся ко мне. В его взгляде не было понимания. Лишь тревога и… жалость. Он видел мое бледное, измученное лицо, слышал мой отчаянный, безумный вопрос и делал единственно возможный для нормального человека вывод.

«Лира…» — его голос смягчился, и от этого стало только хуже. — «Это все бабушкины сказки. Бредни старого Йорика, который пропил свой мозг в "Дырявом Котле"». Он шагнул ко мне, его лицо выражало искреннее беспокойство. «Ты слишком много работаешь. Ты загоняешь себя в могилу своими бумагами и призраками прошлого. Послушай, я беспокоюсь за тебя. Может, тебе стоит… поговорить с целителем Гильдии? Просто отдохнуть?»

Его слова были приговором. Он не верил. Он считал меня больной, сломленной горем, на грани безумия. Он пытался спасти меня, но предлагал не то лекарство, потому что даже не представлял себе истинной болезни. Стена между нами выросла до небес.

«Да», — сказала я, и мой голос был пуст. — «Наверное, ты прав. Я просто устала».

Я развернулась и ушла, чувствуя на спине его растерянный и тревожный взгляд. Я была абсолютно, окончательно одна.

Ночь принесла не облегчение, а удушающее чувство загнанного зверя. Моя комната больше не была убежищем. Она стала клеткой, в которой я ждала появления своего невидимого тюремщика.

Я сидела за столом, и свет масляной лампы выхватывал из темноты страницы древнего манускрипта, исписанные выцветшими строками о К'Тарр. Я искала слабости, способы защиты, но текст был полон иносказаний и обрывочных сведений.

Перед тем как лечь, я провела свой маленький ритуал паранойи. Окно было плотно закрыто на тяжелую железную щеколду. Дверь заперта на толстый дубовый засов. Иллюзия безопасности. Я легла в кровать, но сон не шел. Каждый скрип половицы в коридоре, каждый порыв ветра за окном заставлял мое сердце замирать.

В конце концов, изнеможение взяло свое, и я провалилась в тяжелую, вязкую дрему.

Я проснулась внезапно. Не от кошмара, а от пронзительного чувства холода и чужого присутствия. В комнате было тихо и пусто. Но что-то было не так. Я села в кровати, сердце колотилось о ребра, как обезумевшая птица.

Мой взгляд метнулся к окну.

Тяжелая железная щеколда была поднята. Створка окна была приоткрыта на ширину ладони, и в щель сочился холодный ночной воздух, пахнущий сыростью и близкой Бездной. Я точно помнила, как опускала эту щеколду. Я проверяла ее дважды.

А потом я увидела ее.

На подоконнике, в полосе лунного света, лежала свежая, идеальная призрачная орхидея. Тот самый цветок из моего первого сна. Ее молочно-белые лепестки слабо мерцали, и я почти физически ощущала исходящий от нее тонкий, пряный аромат, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с ужасом.

Меня не трясло. Слезы не шли. Я просто смотрела на цветок, и меня накрыло ледяное, всепоглощающее спокойствие абсолютного понимания.

Он был здесь.

Не во сне. Не в моей голове. Он физически стоял в этой комнате, пока я спала. Он прошел сквозь запертую дверь, как призрак. Он открыл окно. Он оставил свой знак, свою визитную карточку.

Он не просто играл с моим разумом. Он хотел показать мне, что для него не существует замков, стен и засовов. Он хотел, чтобы я знала, что я абсолютно, тотально уязвима. Что он может прийти и взять меня в любой момент, когда пожелает.

Убежища больше не существовало.

Рассвет застал меня на полу, прислонившейся спиной к двери. Тело затекло и похолодело, но я этого почти не чувствовала. В руке я сжимала призрачную орхидею. За ночь она не увяла, ее молочно-белые лепестки все так же слабо мерцали в сером утреннем свете, насмехаясь над законами природы.

Ужас предыдущей ночи выгорел, оставив после себя лишь холодную, отстраненную ясность. Я перебирала факты, как Изыскатель перебирает снаряжение перед спуском.

Сайлас боится и не поможет. Рис считает меня сумасшедшей. Мой разум — поле битвы, которое я проигрываю. Моя комната — больше не крепость. Я была изолирована, уязвима, загнана в угол. У меня не осталось ничего, кроме…

Мой взгляд упал на шею, на шнурок с амулетом. Я вспомнила его странное тепло после каждого провала в памяти, после каждого сна. Это была единственная константа в моем рассыпающемся мире. Единственный объект, который реагировал на его вторжение.

Решение пришло само. Резкое, как удар клинка.

Я нашла Аню в ее мастерской, уже по уши в работе. Она склонилась над вскрытым корпусом какого-то сложного навигационного прибора, и в воздухе пахло озоном и раскаленной канифолью. Мой вид, должно быть, был хуже, чем я думала, потому что она мгновенно отложила паяльник и сдвинула защитные очки на лоб.

«Лира, что случилось?» — в ее голосе не было и тени обычной веселости. — «Ты выглядишь так, будто вся темнота Бездны обрушилась на тебя».

«Мне нужна твоя помощь», — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но на удивление твердо. — «Не как подруги, которая скажет, что я устала. А как лучшего артефактора в этом городе».

Я подошла к верстаку и сняла с шеи амулет. Молочно-белый камень тускло блеснул в свете масляной лампы, когда я положила его между разбросанными шестеренками и мотками медной проволоки. «Я хочу знать, что это. Из чего он сделан. Как он работает. Я хочу знать о нем все».

Затем я разжала другую ладонь и положила рядом с амулетом призрачную орхидею.

Аня наклонилась, ее рыжие брови сошлись на переносице. «Боги… Он как живой». Она осторожно коснулась лепестка кончиком пинцета. «И если сможешь, скажи мне, почему это не увяло».

Заинтригованная и встревоженная, Аня принялась за работу. Она больше не пыталась найти простое объяснение моему состоянию; перед ней была конкретная, аномальная задача, и ее инженерный ум ухватился за нее с азартом. Сначала она занялась цветком. Под мощной линзой микроскопа клетки орхидеи действительно слабо пульсировали холодным светом.

«Это не совсем растение, Лира», — пробормотала она, хмурясь. — «Это биолюминесцентная структура. Он словно питается не водой, а какой-то энергией. Нестабильной». Она поднесла к нему анализатор материи, но прибор лишь раздраженно пискнул и выдал на экранчике надпись: «Ошибка. Состав не определен».

Затем она перешла к амулету. Это было похоже на священнодействие. Аня достала свои лучшие инструменты — набор резонансных камертонов, анализатор энергетических полей, похожий на медного паука, и спектрометр с капризной линзой из кристалла, добытого на третьем уровне.

«Странно», — проговорила она, глядя на шкалу прибора. — «Камень почти не имеет массы. Он… пустой. Но при этом излучает слабое, постоянное поле. Как маяк в тумане».

«Сделай кое-что», — попросила она. — «Надень его. И подумай о чем-нибудь… ярком. О чем-то, что вызывает у тебя сильные чувства».

Я повиновалась, вешая прохладный камень на шею. Я сцепила зубы и заставила себя вспомнить. Не сладкую ложь снов, а горькую правду реальности. Обиду и боль на лице Риса. Его поцелуй, который я не совершала, но который мое тело, моя репутация, присвоили себе. Унижение от наглых, шарящих рук Корвина. Ярость. Бессилие.

«Вот оно! Смотри!» — в голосе Ани прозвучало изумление. Она показала мне на шкалу анализатора. Стрелка, до этого неподвижная, как мертвая, теперь мелко-мелко вибрировала, отклоняясь вправо. «Он реагирует на тебя! На твои эмоции, на твою ментальную активность. Он создает вокруг тебя… кокон. Слабое, но стабильное поле».

Она откинулась на своем скрипучем стуле, глядя то на меня, то на прибор, и в ее глазах загорелся огонь исследователя. «Это как… якорь для твоего сознания, Лира. Он не дает ему уплыть в шторм. Но он старый. И, кажется, он работает не на полную мощность». Она задумчиво постучала пальцем по верстаку. «Я думаю… его можно "настроить". Усилить. Если понять принцип».

Надежда. Не туманная вера, а конкретная, осязаемая возможность. Это было больше, чем я смела просить. Я смотрела на Аню, на ее перепачканное смазкой лицо, и чувствовала безмерную благодарность.