Я надела его. Металл был теплым, словно он хранил температуру тела того, кто его переделал. Камень мягко пульсировал в такт моему сердцу, больше не блокируя мир, а резонируя с ним.

Я выбралась из пещеры, щурясь от ядовито-зеленого света.

Джунгли после Шторма Бездны выглядел так, словно их прожевали и выплюнули. Гигантские папоротники были поломаны, лианы висели безжизненными плетьми, воздух пах озоном и гнилью.

Но передо мной лежал путь.

Это не была тропа. Это был коридор. На протяжении сотен метров деревья словно расступились, а густой подлесок увял, превратившись в серую пыль. Тени здесь лежали неестественно густо, образуя темную дорожку, ведущую на северо-восток. Туда, где, по моим расчетам, я рассталась с Рисом.

Он проложил для меня дорогу сквозь ад. Безмолвно, эффективно, властно.

Я пошла по следу, чувствуя себя странницей в чужом мире. Через полчаса я наткнулась на ориентир. В ствол исполинского, покрытого синим мхом дерева был вонзен черный шип. Он был сделан из того же дымчатого обсидиана, что и меч, убивший Хлыстохвоста. Шип пригвождал к коре кусок гладкого, светлого материала, похожего на пергамент.

Я подошла и коснулась его.

Никаких букв. В тот момент, когда подушечки моих пальцев коснулись поверхности, в моей голове зазвучал его голос. Не тот искаженный шепот, что пугал меня раньше, и не тот яростный рык. Это был голос мужчины, который сидел у входа в пещеру и охранял мой сон. Спокойный. Глубокий. Неотвратимый.

«Я не стану красть тебя, как вещь, Лира. Это было бы недостойно нас обоих».

Пауза, заполненная биением моего сердца.

«Возвращайся к своим "людям". Посмотри на их ложь. Почувствуй тесноту их мира, их узость, их страх. А когда поймешь, что твоя клетка стала невыносима... когда поймешь, что вкус воздуха наверху стал пресным... приходи к Черному Обелиску на четвертом уровне».

Его голос стал тише, интимнее, словно он снова касался губами моего уха.

«Я буду ждать. Но только если ты придешь сама».

Я выдернула черный шип из дерева. В моей ладони он мгновенно рассыпался в темный дым, который впитался в кожу, оставив ощущение холодка.

Ультиматум.

Он давал мне свободу, зная, что эта свобода станет для меня пыткой. Он отпускал поводок, будучи уверенным, что я сама принесу его обратно и вложу ему в руки. Самонадеянный ублюдок.

Я двинулась дальше, сжимая кулаки.

Джунгли вокруг жили своей смертью. Я слышала хруст веток, далекий вой, шорох в кустах. Я должна была бояться. Я была одна, без оружия, в самом опасном месте Бездны.

Внезапно из зарослей вьюна прямо на тропу выскочил Иглозуб. Тварь замерла, припав к земле, ее красные глазки уставились на меня, пасть раскрылась, обнажая ряды игл.

Я застыла, потянувшись к ножу, но движение было лишним.

Хищник дернул носом, втягивая воздух. Его поза изменилась мгновенно. Агрессия сменилась паникой. Он тихо заскулил, поджал хвост и, смешно перебирая лапами, бросился наутек, ломая кусты, лишь бы оказаться как можно дальше от меня.

Я опустила руку.

Они не боялись ножа. Они боялись запаха. Запах Альфа-хищника, запах К'Тарр, запах Морвана пропитал мою кожу, одежду, волосы. Я была помечена. Для обитателей джунглей я была не добычей, а собственностью Высшего.

Я была в абсолютной безопасности. И от осознания этого меня затошнило. Эта безопасность была унизительной. Я шла по самому опасному месту в мире, как королева, только потому, что на мне стояло невидимое клеймо: «Принадлежит Монстру».

Спустя час я услышала далекие хлопки. Выстрелы. Сигнальные ракеты. Рис и его группа искали меня.

Я остановилась у ручья, глядя на свое отражение в мутной воде.

Из зеркала на меня смотрела женщина с горящими глазами, чистой кожей и целыми конечностями. Женщина, которая провела ночь в эпицентре Шторма, упала в пропасть и выжила без единой царапины.

Рис — опытный Изыскатель. Он знает, что это невозможно. Если я выйду к ним такой… здоровой, исцеленной, сияющей странной внутренней силой… у него возникнут вопросы. Вопросы, на которые я не смогу ответить, не подписав смертный приговор Морвану. Или себе.

Мне нужно было стать жертвой. Снова.

Я присела у берега. Зачерпнула горсть вонючей, жирной грязи и размазала ее по лицу, по волосам, скрывая здоровый румянец. Разорвала остатки рубашки еще сильнее, оголяя плечо.

Затем я взяла острый камень с зазубренным краем.

Моя левая рука, та самая, которую Морван исцелил с такой нежностью, лежала на колене. Кожа была безупречной.

«Прости меня, Рис», — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает желчь. — «Но правда убьет нас всех».

Я зажмурилась и с силой провела камнем по предплечью.

Боль была острой и отрезвляющей. Кровь — горячая, красная, человеческая — брызнула на грязь. Я стиснула зубы, не позволяя себе закричать, и провела еще раз, глубже, раздирая исцеленную плоть, превращая магическое чудо в грязную, реалистичную рану.

Я намотала на руку кусок оторванного рукава, глядя, как ткань пропитывается багровым.

Теперь я выглядела как выжившая. Как сломленная, раненая девушка, которой просто повезло не сдохнуть.

Я поднялась, чувствуя, как боль пульсирует в руке, помогая мне войти в роль. Мир Морвана был жестоким, но честным. Мир людей, в который я возвращалась, требовал притворства.

Я захромала навстречу звукам выстрелов, готовя свою лучшую ложь.

Я хромала навстречу выстрелам, и каждый шаг давался мне с усилием, которого не требовала физиология. Мое тело, насыщенное древней магией и кровью К’Тарр, было полно сил. Оно пело, вибрировало, готовое бежать, сражаться или… любить. Но я заставляла его лгать.

Я ссутулилась, волоча левую ногу. Прижала к груди руку, обмотанную окровавленной тряпкой — ту самую, которую я сама разрезала острым камнем десять минут назад.

Кусты впереди затрещали, словно сквозь них прорывался лось.

«Лира!»

Крик Риса был полон такой сырой, неприкрытой муки, что я споткнулась по-настоящему.

Он вылетел на тропу, мокрый, грязный, с безумными глазами. Его куртка была изодрана в клочья, на щеке наливался синяк. Увидев меня, он не задал ни единого вопроса. Он просто отшвырнул дорогой мушкет в грязь, словно это была палка, и рухнул передо мной на колени.

Его руки обхватили меня, прижимая к себе с силой, от которой трещали ребра. Он уткнулся лицом мне в живот, и я почувствовала, как его плечи содрогаются от сухих рыданий.

«Живая… Безднова матерь, живая…» — шептал он в грязную ткань моей рубашки. — «Я думал, я потерял тебя. Я видел, как ты упала. Я думал…»

Я стояла, замерев в его объятиях, и чувствовала себя ледяной статуей. Его тепло, его человеческий, пропитанный потом и страхом запах, его грубая нежность — все это, что еще вчера казалось мне якорем и надеждой, теперь вызывало лишь глухое раздражение.

Его прикосновения казались неправильными. Слишком мягкими. Слишком суетливыми. Они не обжигали холодом и жаром одновременно. Они не заставляли мир сужаться до одной точки.

Я положила здоровую руку ему на затылок. Это был жест не любви, а жалости. Я гладила собаку, которую собиралась усыпить.

«Я спряталась», — произнесла я свою первую ложь. Слова на вкус были как пепел. — «Я нашла нору в корнях… там было тихо».

Рис отстранился, жадно осматривая мое лицо. Его ладони скользили по моим плечам, рукам, ощупывая, проверяя целостность костей.

«Нам надо уходить», — его голос вернул командирские нотки, но руки дрожали. — «Мы в секторе миграции. Торн, Мира — периметр! Корвин, заткнись и двигай задницей!»

Мы разбили временный лагерь у подножия скалы, ожидая, пока "Клеть" спустится за нами по сигналу.

«Дай посмотреть руку», — Рис усадил меня на ящик с боеприпасами и достал аптечку.

Он размотал пропитанную кровью тряпку. Порез был глубоким и уродливым — я постаралась на славу. Рис нахмурился, обрабатывая рану антисептиком. Я шипела, но это было частью спектакля.