Я видела этот буйный, кричащий мир, но чувствовала себя так, словно смотрю немое кино. Эта тишина внутри черепа была страшнее, чем любой голос. Я была заперта в собственной голове, оглушенная и одинокая.

Рис подошел и сел рядом, протягивая мне флягу с водой.

«Ты держишься лучше, чем я думал», — сказал он, глядя на перевернутую воду. — «Обычно новички блюют первые два часа от перепада давления и запахов».

Я сделала жадный глоток. Вода была теплой и отдавала металлом.

«Я просто очень хочу найти ответы», — ответила я, вытирая губы.

Рис повернулся ко мне. В свете биолюминесценции его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плескалась затаенная боль.

«Мы найдем их, Лира. Я обещал», — он накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей, грубой, надежной. — «А потом мы вернемся. И ты расскажешь мне правду. Всю правду. Потому что я чувствую, что ты боишься не джунглей. И эти твои "знания" из отчетов...»

Он не договорил, но его взгляд пронзил меня насквозь. Он знал, что я лгу. И все же он был здесь, защищал меня. Вина резанула по сердцу острее, чем любой нож. Я мягко убрала руку.

«Пора идти», — прошептала я.

Сумерки в Бездне — понятие условное, но свет джунглей начал меняться, становясь более глубоким, фиолетовым. Мы углубились в чащу.

И вдруг джунгли замолчали.

Это произошло мгновенно. Визгливые крики местных птиц оборвались. Стрекотание насекомых прекратилось. Даже, казалось, сам воздух перестал вибрировать.

«Стоять», — шепотом скомандовал Рис, поднимая кулак.

Мы замерли.

На тропе, прямо перед нами, на огромном, мясистом листе папоротника был отпечаток.

Это был не след зверя. Это был ожог. Словно кто-то наступил сюда ногой, состоящей из чистой плазмы или кислоты. Очертания напоминали когтистую лапу, но слишком изящную, слишком геометрически правильную для животного. Органическая ткань листа дымилась, края следа еще тлели.

Корвин, тяжело дыша, протиснулся вперед.

«Здесь кто-то был», — прохрипел он, вытирая пот шелковым платком. — «Крупная тварь».

Я смотрела на тлеющий след, и холод пробирал меня до костей даже в этой духоте.

Я инстинктивно коснулась груди, там, где под слоями одежды и свинца прятался амулет. Даже сквозь «глушитель», даже сквозь ватную тишину в голове я почувствовала это. Слабую, едва заметную вибрацию. Как дрожь земли перед землетрясением.

Он здесь.

Он знает, что я спустилась. Он ждал меня. И он очень, очень недоволен тем, что я привела гостей в его сад.

Из чащи, откуда-то справа, донесся звук. Это был не рык и не вой. Это был низкий, вибрирующий гул, на грани инфразвука. От него задрожали зубы, а волосы на руках встали дыбом.

Это было не приветствие. Это было предупреждение.

«Оружие к бою», — тихо сказал Рис, снимая мушкет с предохранителя. — «На нас охотятся».

Сумерки в Бездне не падали с неба, они просачивались из самой земли.

Когда биолюминесцентный цикл джунглей сменил фазу, кислотно-зеленое сияние, резавшее глаза весь день, начало угасать, уступая место глубокому, бархатному индиго. Лес вокруг нас изменился. Если днем он напоминал галлюцинацию безумца, то ночью превратился в подводное царство. Гигантские спиральные деревья теперь казались костяками утонувших кораблей, а свисающие мембраны пульсировали тусклым, гипнотическим светом, словно жабры спящих левиафанов.

Мы разбили лагерь на проплешине, окруженной кольцом Пепельных Древ — единственных растений здесь, которые не светились, создавая островки густой, маслянистой тьмы.

Воздух стал гуще. Он остыл, но влажность никуда не делась; она липла к коже, пропитывала одежду потом и конденсатом, оставляя на губах привкус металла и перезревшей сладости.

Рис двигался по периметру поляны с методичностью автомата. Он рассыпал из канистры едкий желтый порошок — алхимический реагент, чей запах напоминал смесь жженого уксуса и серы.

«Ни шагу за линию», — бросил он, не глядя на нас. — «Эта дрянь выжигает рецепторы мелким тварям. Но если выйдете — ваш запах перебьет химию. И тогда мы станем ужином».

Корвин брезгливо поморщился, отряхивая свой безупречный, но уже запятнанный местной грязью рукав. Он сидел на складном стуле, который тащил один из его наемников, и демонстративно потягивал темно-красное вино из серебряной фляги.

«Вонь невыносимая, Рис», — протянул он, не предлагая никому сделать глоток. — «Надеюсь, твоя компетенция выше, чем качество твоих благовоний».

Торн, устанавливавший сигнальные растяжки в кустах, сплюнул в сторону аристократа, но промолчал.

Я сидела у небольшого бездымного костра, обхватив колени руками. Амулет в своей новой, уродливой оправе давил на грудь свинцовой тяжестью. Но тяжелее было то, что происходило — или, вернее, не происходило — у меня в голове.

«Глушитель» Ани работал. Он создал вокруг моего сознания вакуум. Я видела, как шевелятся кусты, слышала треск и гул ночных джунглей — эту бесконечную какофонию жизни, пожирающей другую жизнь, — но внутри меня стояла стерильная, ватная тишина.

Раньше, даже до того, как я узнала его имя, я всегда чувствовала на себе фантомный взгляд. Легкое покалывание в затылке, шепот на грани слышимости. Это пугало, да. Но теперь, когда это исчезло, я чувствовала себя оглохшей. Одиночество в центре враждебного мира оказалось страшнее присутствия монстра.

Рис подошел ко мне, вытирая руки ветошью. В синем свете леса его лицо казалось уставшим и чужим.

«Как ты?» — спросил он. Голос был ровным, профессиональным. Голос командира, обращающегося к проблемному грузу. — «Кровь из носа прошла?»

«Да», — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — «Все в порядке. Просто… акклиматизация».

Он кивнул, не задерживая взгляда. Между нами выросла стена из моей лжи и его недоверия. Он проверял меня как механизм, который может сломаться в любой момент и подвести экспедицию.

«Постарайся поспать. Подъем через шесть часов».

Он отошел к Торну, оставив меня наедине с моей тишиной.

Сон не шел. Я лежала в тесной палатке, слушая тяжелое дыхание джунглей снаружи. Амулет я не сняла, хотя его грани впивались в кожу.

Когда дремота наконец сморила меня, это не было погружением в мягкую тьму. Это было падение в серый, статический шум.

Мне ничего не снилось. Ни призрачных лесов, ни обсидиановых городов. Вместо этого я видела серую пелену, похожую на помехи ненастроенного экрана. Но за этой пеленой что-то происходило.

Я чувствовала удары. Глухие, мощные толчки, от которых вибрировала сама ткань моего сознания. Словно кто-то огромный и разъяренный колотил кулаками в бронированную дверь бункера, в котором я заперлась.

Бум.

Ярость, не находящая выхода.

Бум.

Желание, превратившееся в голод.

Я проснулась рывком, хватая ртом спертый воздух палатки. Сердце колотилось о ребра. Грудь пекло огнем.

Я судорожно расстегнула ворот рубашки и вытащила амулет. Свинцовая оправа была раскалена настолько, что я зашипела от боли, но не выпустила его из рук. Мутный кристалл-накопитель, припаянный Аней, светился в темноте грязным, буро-красным светом. Он пульсировал, переполненный поглощенной ментальной энергией.

Он пытался войти. Он ломился ко мне всю ночь, крушил барьеры, ревел от бешенства по ту сторону стены. И он не смог.

Это была победа. Технология победила магию. Но почему тогда я чувствовала себя не победительницей, а осажденной в крепости, у которой заканчивается вода?

Воздух в палатке стал невыносимым. Мне нужно было дышать. Осторожно, стараясь не разбудить спящую рядом Миру, я выбралась наружу.

Лагерь спал. Только Торн, сидевший на ящике у погасшего костра, клевал носом, положив мушкет на колени.

Я ступала бесшумно, словно тень, притягиваемая к краю света. Ноги сами принесли меня к границе периметра, туда, где желтая полоса реагента отделяла наш хрупкий островок безопасности от бескрайнего океана хищной жизни.