Справа лежал потрепанный, заляпанный грязью и чем-то бурым бортовой журнал другой группы Изыскателей, работавшей в том же секторе неделей позже. Я водила кончиком пальца по строчкам, мои губы беззвучно повторяли слова. Снова и снова. Я сравнивала карты, метеорологические сводки, записи сейсмографов.

И вот оно.

Сердце сделало болезненный кульбит. В официальном отчете причиной обвала была названа «непредсказуемая сейсмическая активность». Но в журнале другой группы, в записи за тот же самый день, рукой их геолога было выведено: «Сейсмограф спокоен, как покойник в склепе. Ни единого толчка за всю вахту».

Маленькая ложь. Но большие всегда строятся на маленьких, как замки на песке. Я обмакнула острое перо в чернильницу и сделала пометку на клочке бумаги. Еще одна трещина в безупречном фасаде официальной версии.

Оглушительный скрип входной двери вырвал меня из транса. Тяжелые, уверенные шаги заставили старые половицы протестующе застонать. Я даже не подняла головы. Только один человек в Веридиане врывался в тишину моего царства с такой бесцеремонностью.

Рис.

Он был воплощением внешнего мира, всего того, от чего я пряталась за стеллажами. От него пахло морозным ветром с края Бездны, металлом снаряжения и озоном — так пахнут световые кристаллы, когда их энергия иссякает.

Светло-русые волосы были растрепаны, на щеке алела свежая царапина, а голубые глаза, привыкшие всматриваться в непроглядную тьму, казались в полумраке архива неестественно яркими.

«Все еще беседуешь с призраками, Лира?» — его голос был хриплым, но добродушным. — «Я уж думал, они рассказали тебе все свои тайны».

«Они болтливее, чем ты думаешь», — ответила я, не отрывая взгляда от исписанной страницы. Легкая ирония была моей единственной броней. — «В отличие от некоторых Изыскателей, они хотя бы не преувеличивают размеры убитых ими пещерных ползунов».

Он усмехнулся, и на столе рядом с моими бумагами опустился сверток из грубой ткани. Из него шел пар, и по архиву поплыл теплый, уютный запах печеных яблок и корицы.

«Старуха Элма передала. Сказала, ты совсем исхудала на своих бумажках».

Простой, земной жест заботы, который кольнул в самое сердце. Я подняла на него глаза.

«Спасибо», — голос прозвучал тише, чем я хотела.

Он оперся бедром о край стола, скрестив на груди мощные руки. «Наткнулись на гнездо бритвеннокрылов у второго уступа. Мелкие, но злющие, как стая ос. Пришлось уносить ноги». Он говорил буднично, словно рассказывал о походе на рынок. «Зато нашли новую жилу солнечных кристаллов. Гильдия будет довольна».

Он делился своей жизнью, полной опасностей и побед, пытаясь пробить брешь в моей стене из пергамента. Я знала это. И была благодарна. И ненавидела себя за то, что не могла ответить тем же.

Он замолчал, и я почувствовала, как меняется атмосфера. Его обычная уверенность куда-то испарилась. Он откашлялся.

«Слушай… Завтра Праздник Первого Спуска. В «Дырявом Котле» будут все наши…» Он запнулся, подбирая слова. «Может, придешь? Хоть на часок. Развеешься».

Соблазн был почти физически ощутимым. На один вечер забыть о призраках. Побыть среди живых. Услышать смех, а не шелест страниц. Почувствовать тепло очага, а не холод нераскрытой тайны.

Я посмотрела на него, и мой взгляд смягчился. «Спасибо, Рис. Правда». Мой голос был тверд, хотя внутри все сжалось. «Но у меня слишком много работы». Я кивнула на разложенные бумаги, и ложь обожгла мне язык.

Я увидела, как его плечи чуть опустились. В голубых глазах мелькнуло знакомое, усталое разочарование. Он просто кивнул. Без упреков. В этом и была вся проблема. Он был слишком хорошим.

«Понял. Ну… не засиживайся допоздна».

Он ушел. Тишина вернулась, но теперь она давила, наполненная запахом корицы и невысказанных слов.

Поздней ночью, в своей маленькой, аскетичной комнате, я провела свой собственный ритуал. Из-под кровати я достала простую деревянную шкатулку, потертую от времени. Крышка открылась с тихим скрипом.

Внутри, на выцветшем бархате, лежали мои сокровища. Потрепанная дагерротипия: молодые, улыбающиеся родители на фоне зияющей пасти Бездны. Рядом — изящный ледоруб матери с рукоятью, отполированной ее ладонью до блеска, и тяжелый латунный компас отца с треснувшим стеклом. Реликвии украденной жизни.

Дрожащими пальцами я достала из кармана платья сложенный листок бумаги. Развернула его.

Молочно-белый, мерцающий лепесток из моего сна.

С почти религиозной осторожностью, затаив дыхание, я положила его в шкатулку, рядом с фотографией. Неземной артефакт среди человеческих реликвий. Два мира, столкнувшиеся в этой маленькой коробке.

Я не выдержала. Кончиком указательного пальца я робко коснулась его поверхности.

Он не ощущался как ткань растения. Он был прохладным и гладким, как отполированный речной камень, и под моей кожей пробежала едва уловимая, тонкая вибрация, словно внутри него билось крошечное, невидимое сердце.

В тот же миг в моем сознании взорвался образ: фиалковые глаза, полные тьмы, власти и запретных обещаний. И эхо беззвучного шепота, вибрирующего в самых костях:

«Il'yra. Vesh'ana.»

Я отдернула руку, словно обжегшись. Дыхание перехватило. Это просто воображение. Горе. Бессонные ночи. Я повторяла это как мантру, но взгляд был прикован к шкатулке.

Лепесток лежал рядом с улыбающимися лицами моих родителей и слабо, почти незаметно, мерцал в дрожащем свете масляной лампы.

Он был настоящим.

И ледяная змея, сплетавшая воедино ужас и странное, порочное любопытство, обвила мое сердце.

Я засыпала с твердым намерением бороться. Шкатулка с лепестком стояла на прикроватном столике — мой якорь, мой вызов ему. Я сжимала в ладони прохладный камень амулета, повторяя про себя факты, даты, имена из отчетов — все, что могло удержать мое сознание на поверхности реальности. Но сон настиг меня не как медленное погружение, а как удар обухом.

В одно мгновение комната исчезла.

Я стояла на краю обрыва, высеченного из черного, переливчатого кристалла, который, казалось, впитал в себя свет всех угасших звезд. Подо мной не было дна. Лишь бескрайняя пустота, в которой медленно, величественно плыли светящиеся туманности, похожие на пойманные в ловушку галактики.

Высоко в воздухе, нарушая все законы гравитации, парили зеленые острова, с которых струились вниз — нет, вверх! — водопады из жидкого серебра. Это была красота нечеловеческая, холодная, математически совершенная и оттого — пугающая.

Он стоял рядом, так близко, что я ощущала исходящий от него холод, контрастирующий с теплом моего тела. На этот раз он не молчал. Его голос не прозвучал в воздухе, он родился прямо у меня в голове, бархатный, обволакивающий, резонирующий с самыми потаенными струнами моей души.

«Посмотри, Лира».

Он произнес мое имя, и оно прозвучало как заклинание, как утверждение неоспоримого права. От этого простого звука по спине пробежала дрожь — смесь страха и порочного, темного восторга.

«Это все может стать твоим», — продолжал он, и его ментальный голос был ближе, чем дыхание. — «Величие. Вечность. Ты рождена для этого, а не для пыльных книг и серого неба над Веридианом».

Он не прикасался ко мне. Вместо этого он поднял руку и указал на одну из парящих туманностей. Она вспыхнула ярче, и в ее клубящемся сердце я увидела образы: вот я парю в воздухе, раскинув руки, и страха нет, только восторг полета; вот я касаюсь светящейся лианы, и она послушно обвивается вокруг моего запястья, распускаясь серебряными цветами.

Он не соблазнял мое тело — сегодня он целился глубже, в самую суть моей души исследователя. Он предлагал мне не просто страсть, а знание. Ответы, которых не было ни в одном из моих архивов.

Моя воля, еще минуту назад казавшаяся стальным канатом, истончилась до паутинки. Душа трепетала от вида этих чудес. Но воспоминание о лепестке, о физическом вторжении, было спасительным уколом боли. Я молчала, но мое молчание больше не было пассивным принятием. Это была битва.