Они были здесь. Они жили здесь. Любили здесь. И, возможно, были счастливы, прячась от всего мира.

Но я пришла не за ностальгией.

В центре помещения, на отдельном каменном постаменте, стоял предмет, накрытый промасленной брезентовой тканью. Я сдернула ее.

Под тканью стоял прибор размером с чемодан. Грубая, но надежная работа — стиль отца. Множество медных катушек окружали центральную камеру, в которой покоился кристалл — огромный, чистый, идеально ограненный. Он был похож на сердце моего амулета, только в сотню раз мощнее.

Рядом лежал лабораторный журнал. Я открыла его наугад.

«Прототип стабилен. Он создает резонансный купол радиусом в десять метров. Внутри него голос Бездны затихает. Мы готовы спуститься к Нему».

Резонатор.То, что Аня пыталась собрать из мусора и догадок, стояло передо мной — совершенное, законченное творение гения. Билет в один конец на Пятый Уровень без потери рассудка.

Но мой взгляд зацепился за другое.

Рядом с Резонатором стояла небольшая плоская шкатулка из темного металла. Она не была заперта. Внутри лежала стопка писем, перевязанная бечевкой. Бумага была разной: плотные листы из блокнота Гильдии и странные, грубые листы, сделанные словно из прессованного грибного волокна.

Я развязала бечевку, ожидая увидеть научные отчеты или координаты жил. Но первое же письмо заставило меня сесть на пыльный пол, потому что ноги отказались держать.

Почерк матери.

«Мой дорогой друг М. Мы снова видели патрули Гильдии у верхних границ. Они ищут нас. Каэл боится не за себя, а за ребенка. Я чувствую, как она шевелится во мне. Я боюсь, что Бездна изменит ее еще до рождения».

Друг М.

Я взяла следующий лист. Это был ответ. Почерк был острым, резким, летящим — готическим и прекрасным. Буквы, написанные чернилами цвета индиго, казались живыми. Я узнала этот стиль — я видела эти узоры в архитектуре своих снов, в линиях его призрачного города.

«Я защищу ее, Элора. Моя кровь станет ее щитом, если потребуется. Твоя дочь не будет проклята Бездной, она будет благословлена ею. Она станет мостом между нами. Той, кто сможет ходить в обоих мирах».

Мои руки задрожали так сильно, что бумага зашуршала.

Морван. Это писал Морван.

Он не охотился на них. Он не был монстром, который загнал их в ловушку. Он был их другом. Их защитником. Он знал обо мне еще до того, как я сделала первый вдох.

Я лихорадочно читала дальше, глотая строки.

«Мой народ умирает, Элора», — писал он в другом письме. В его словах сквозила нечеловеческая тоска. — «Безумие поглощает нас. Мы теряем способность чувствовать, способность творить. Туманная Завеса — это не оружие завоевания, это крик о помощи. Нам нужны те, кто сможет выжить в Глубине без потери рассудка. Нам нужны Истинные. Не рабыни, но партнеры. Только слияние с человеческой кровью, способной к резонансу, может спасти нас от вырождения».

Мир перевернулся. Вся картина, которую я выстроила в голове — злобные пришельцы, похищающие женщин ради забавы, — рассыпалась в прах. Это была агония вымирающей расы.

Я взяла последнее письмо матери. На нем были следы засохших капель — слез или крови.

«Совет Гильдии узнал. Корвин-старший нашел наши следы. Они идут за нами, М. Мы попытаемся увести их от Тайника. Если мы не вернемся… обещай мне. Обещай, что не дашь им добраться до Нее. Любой ценой. Даже если тебе придется стать для нее чудовищем, чтобы защитить от "людей". Спаси мою Лиру».

Я уронила письмо.

«Даже если тебе придется стать для нее чудовищем».

Головоломка сложилась с оглушительным щелчком. Его жестокость. Его игры с памятью. Его попытки забрать меня в Бездну. Он выполнял обещание. Извращенным, чудовищным способом, сквозь призму своей нечеловеческой логики и пятнадцати лет одиночества, но он пытался меня спасти. От Гильдии. От Корвина. От мира наверху, который убил моих родителей.

Внезапно поврежденный «глушитель» на моей груди издал пронзительный писк. Близость мощного кристалла Резонатора создала интерференцию, на секунду пробив брешь в защите Ани.

Статический шум в моей голове исчез. И сквозь него прорвался голос. Не бархатный и соблазнительный, не холодный и угрожающий.

«ГДЕ ТЫ?!»

Это был ментальный рев, полный паники и страха. Страха не перед мной, а за меня.

Я вздрогнула, прижимая руку к амулету. В этом крике было столько боли, что у меня перехватило дыхание.

БАМ!

Звук удара в каменную пробку, закрывавшую вход в пещеру, вернул меня в реальность. С потолка посыпалась каменная крошка.

Стрекотание за дверью сменилось агрессивным, многоголосым визгом. Тварь была не одна. Она привела стаю.

БАМ!

Камень затрещал. Маскировка, продержавшаяся пятнадцать лет, сдалась. В щель просунулась длинная, покрытая хитином лапа с серповидным когтем, скребя по полу в метре от меня.

Я вскочила, хватаясь за нож. Патронов у меня не было. Мушкета не было. У меня была только правда, которая больше не имела значения, потому что через минуту я буду мертва.

Я посмотрела на Резонатор. Он был слишком тяжелым, чтобы бежать с ним. Я посмотрела на письма.

Снаружи ревела стая, жаждущая плоти. Внутри моей головы затихало эхо крика того, кто жаждал моей души.

Каменная пробка рухнула внутрь с грохотом, и в проеме загорелись десятки голодных красных глаз.

Каменная пробка рухнула внутрь с грохотом, похожим на удар молота по крышке гроба. В поднявшемся облаке пыли зажглись десятки голодных, немигающих красных огоньков.

Иглозубы.

Я видела их только на зарисовках в бестиариях — лысые, жилистые твари размером с крупную собаку, покрытые хитиновыми пластинами. Их морды состояли из одной сплошной пасти, усеянной рядами полупрозрачных, острых как иглы зубов. Они не рычали. Они стрекотали, как гигантские насекомые, и этот звук, отражаясь от стен тесной пещеры, ввинчивался в мозг.

Первая тварь прыгнула.

Времени на раздумья не было. Инстинкт, тот самый древний голос, что заставлял моих предков бежать от огня, перехватил управление телом.

Я не могла забрать Резонатор. Тяжелый ящик из металла и кристаллов был якорем, который утянул бы меня на дно. С болью, граничащей с физической, я отвернулась от дела всей жизни моих родителей. Но я не могла оставить правду.

Резким движением я сгребла письма матери и сунула их за пазуху, ближе к сердцу, под слои пропотевшей одежды.

Тварь была уже в полете, ее когти тянулись к моему лицу.

Мой взгляд метнулся к столу. Старые химикаты. Отец использовал фосфорные соли для сигнальных ракет. Стеклянная банка с полустертой этикеткой стояла у самого края.

Я схватила ее и швырнула не в монстра, а в лужу воды, скопившуюся у входа в пещеру, прямо под лапами наступающей стаи.

Стекло звякнуло.

«Жрите!» — выдохнула я, отворачиваясь и закрывая лицо рукавом.

Химическая реакция была мгновенной и жестокой. Фосфор, соприкоснувшись с водой и воздухом, детонировал ослепительной белой вспышкой. Пещеру заполнило шипение и густое, едкое облако дыма.

Визг Иглозубов, до этого уверенный и агрессивный, сменился паническим скулежом. Ослепленные, дезориентированные, они метались в дыму, кусая друг друга.

Я не стала ждать, пока они прозреют. Прижав рукав к носу, я нырнула в белесое облако, перепрыгивая через корчащиеся тела. Чей-то коготь полоснул меня по бедру, разрывая ткань комбинезона, но боли я не почувствовала — адреналин был лучшим анестетиком.

Я вывалилась наружу, в душную влажность джунглей, и, не оглядываясь, захромала прочь от водопада.

Бег по Шепчущим Джунглям — это изощренная форма самоубийства.

Моя подвернутая лодыжка горела так, словно вместо кости там был раскаленный штырь. Каждый шаг отдавался вспышкой белого шума перед глазами. Я спотыкалась о корни, похожие на удавов, скользила по мху, истекающему светящейся слизью. Ветки хлестали по лицу, оставляя жгучие порезы, смешивая пот с кровью.