— Позаботься о ней, — я склонился над Кайлой, но говорил достаточно громко, — и сходи уже на чёртово свидание с ним.

Девчонки рассмеялись, всхлипывая, и я вдруг заметил отца, застывшего в начале коридора.

Господи-боже.

Моё сердце сжалось от боли и стыда.

Он действительно весь седой.

Отец стоял, пристально глядя на меня, и в его глазах было столько усталости и тоски.

Как всё могло дойти до такого?

Я чувствовал, что должен ему сказать хоть что-то, о том, как мне жаль, что всё зашло так далеко, но он лишь кивнул и неслышно произнёс: всё в порядке.

Я кивнул в ответ и закрыл глаза, обнимая ребят крепче.

Послышался хлопок двери, а затем тяжёлые шаги, и я проследил взглядом в направлении, куда посмотрел отец.

Салас.

Он направлялся к нам в сопровождении ещё одного мужчины, одетого в строгий костюм, и двоих мужчин в форме.

Выглядело так, будто его вели под конвоем, словно заключённого под стражу.

Я встретился с ним взглядом, и ребята отпрянули от меня, тоже поворачиваясь в его сторону.

Он не выглядел победителем. Я ожидал, что он будет выглядеть, как психопат, уверенный в правильности своих поступков до самой смертной казни. Но ничего этого не было. Он казался смиренным и даже измождённым. Окинув меня взглядом, он посмотрел на Холи, всё так же прижимающуюся ко мне, но тоже смотрящую на него. И его взгляд потеплел.

Они смотрели друг на друга так, словно им не нужны были слова, чтобы понять друг друга. И я уверен, что заметил, как Салас кивнул, не отрывая от неё взгляд, а затем отвернулся и направился в кабинет, подготовленный для нас.

Холи зажмурилась и, всхлипнув, повернулась и посмотрела на меня.

— Я люблю тебя, — тихо произнесла, протягивая ладони к моему лицу, — и никого не полюблю так же сильно, как тебя. Пожалуйста, запомни это.

В её ясных глазах мерцали слёзы, и я молил лишь об одном: чтобы, когда я снова посмотрю в эти глаза, в них будет сиять счастье.

— Не отпускай меня. Умоляю, чем бы всё это не закончилось, пообещай, что мы справимся. Что мы снова найдём друг друга. Ты навсегда здесь, — я прижал её маленькую ладошку к своей груди, — даже если я забуду, я всё равно буду любить тебя. Просто позволь мне снова найти тебя.

Она зажмурилась и закивала, прижимаясь к моим губам.

— Обещаешь? — шёпот сливался с поцелуем.

— Обещаю, — снова всхлипнула Холи, обжигая влажными, солёными от слёз губами.

— Мэтью, мы готовы.

А я нет! Чёрт возьми! Я не готов! Мне мало. Мне не хватило!

— Иди, — прошептала Холи и сжала мою ладонь, переплетая пальцы, будто всеми силами пыталась удержать меня на месте, — иди же. Я буду здесь. Мы все будем ждать.

— Я люблю тебя, — я в последний раз обхватил её пухлые щёчки ладонями, желая запомнить ощущение её нежной кожи, и заглянул в любимые глаза с маленькими белыми паутинками.

— Я люблю тебя, — она накрыла мои ладони своими и в последний раз поцеловала, так крепко, что я бы лучше задохнулся, чем позволил ей отстраниться.

Отпуская её и отступая назад, я чувствовал, будто это конец. Словно я сажусь в поезд в направлении места, откуда не возвращаются.

Она не оставит тебя. Просто хоть раз будь сильным. Покончи с этим, и у вас будет всё время мира.

Глядя, как ребята окружают Холи, я сжал ладони в кулаки и решительно отвернулся, вошёл в кабинет, и дверь позади меня с тихим щелчком закрылась.

Последний путь.

Я окинул взглядом небольшой кабинет, который был совсем не похож на кабинет Саласа: он был гораздо меньше и выглядел не таким комфортным, здесь была всего лишь одна кушетка, и стены гораздо темнее, а позади кушетки было маленькое помещение, скрытое за стеклом.

— Я поясню, как пройдёт сеанс, — вступил доктор Конрад, и я медленно перевёл взгляд на него.

— Мы с доктором Дэвисом будем находиться в той комнате, — он указал на стекло, — чтобы не мешать сеансу и не создавать лишних шумов. Но, как только мы заметим, что по отношению к кому-то из вас совершаются насильственные методы — физические или психологические — мы сразу примем меры.

— По отношению к кому-то из нас? — я взглянул на Саласа, стоящего в двух метрах от меня.

— В случае, если ваши эмоции выйдут из-под контроля в процессе диалога, — пояснил доктор Конрад.

Я усмехнулся.

В случае, если я захочу придушить его собственными руками?

— Я не испытываю желания расправы, — я в упор посмотрел в глаза Эдриана, и он сощурился, — я просто хочу покончить с этим как можно скорее.

— Доктор Дэвис будет наблюдать за психо-эмоциональным состоянием доктора Саласа.

Плевать. Давайте уже начнём.

Я молча проследовал к кушетке и лёг на неё, устремив глаза в потолок, в ожидании, когда же все займут свои места.

— Хорошо, в таком случае, мы удаляемся.

Послышались шаги, затем щелчок двери, и в комнате повисла тишина.

Но я знал, что он здесь.

Я продолжал смотреть перед собой, сцепив пальцы в замок и положив ладони на живот. Но его присутствие было ощутимым.

— Почему это делаете вы, а не кто-то другой? — задал вопрос я, не глядя на Саласа.

Послышался скрип ботинок, и я почувствовал, как он сделал пару шагов.

— Потому что только я знаю, что я сделал. И ещё у нас есть эмоциональная связь.

— Почему нельзя просто исправить моё отношение к ситуации? Почему нельзя исправить отношение к отцу?

— Потому что нельзя наслаивать одно внушение на другое. Однажды это может дать обратный эффект. А она просила, чтобы я освободил тебя.

Снова послышались шаги, а затем скрип кресла, в которое видимо опустился Салас.

— Вы сотрёте её, так ведь? — я наконец-то повернул голову и посмотрел ему в глаза, — я её не вспомню.

— Мне придётся стереть воспоминания, связанные со временем, когда ты его ненавидел. Так что, да, — он кивнул, не отводя взгляд, — вероятнее всего.

— Вы когда-нибудь жалели о том, что сделали?

Салас опустил безэмоциональный взгляд, но выглядел довольно мрачным.

— Только однажды, — он помедлил, а затем снова посмотрел на меня, — когда Холи была в моём кабинете в последний раз. Я не снимаю вины с ваших родителей. Даже если это не их вина, я не смогу не винить их в этом. Потому что больше некого. Не осталось никого, кого бы я мог винить в том, во что превратилось моё детство, кроме них.

— И вы не придумали ничего лучше, как вызвать у меня желание обвинить его в том, что моя мать умерла? — я почувствовал, как мои зубы заскрежетали оттого, насколько сильно напряглись мои скулы, — только потому что у меня остался человек, которого можно было обвинить?

— Отчасти, — он коротко кивнул, но выражение лица осталось неизменным. Он не жалел, не испытывал мук совести. Сейчас он выглядел опустошённым, не таким, каким я слышал его на той записи.

— Но Холи кое-что удалось донести до меня. Мой отец поступил эгоистично, когда думал в первую очередь о времени, а не о том, как мы его проживём. Холи готова запомнить лишь мгновения, но оставить их в своей памяти, только чтобы ты был счастлив. Мой отец убил всю мою семью одним своим решением. Но она готова пожертвовать собой ради того, чтобы ты обрёл покой. Несмотря на всё, что я сделал с ней, она не перестала надеяться, что во мне осталось хоть что-то живое.

Он задумчиво уставился в пустую стену.

— Она была храброй, зная, что это я, и всё равно продолжая приходить на сеансы. Она не струсила, не воспользовалась лёгким путём. И несмотря на то, что я сделал, Холи не возненавидела меня. Не жаждет мести.

— Спасибо, — Салас поднял на меня взгляд, — за то, что вы сделали с нами.

Он с непониманием разглядывал меня, будто поехавшим умом был я, а не он.

— Если бы этого не произошло, я бы никогда не встретил её и не узнал, каково это, когда тебя любят настолько сильно, что готовы отпустить. Это невероятно. Надеюсь, и для вас не всё потеряно.

С этими словами я снова повернул голову и уставился в потолок.