Он не искал меня. Я знаю, что сам скрылся от него, но всё это время я не мог смириться с тем, что ему плевать на меня. Я был ему интересен, только пока давал возможность разгадать загадку моего помутнения. Но стоило мне исчезнуть из его поля зрения, и я перестал представлять интерес.
— Глава отделения кардиохирургии не допускает его до операций, потому что он всё ещё слаб, — дрожащим голосом произнесла Холи, и я замер.
Всё ещё слаб?
Недоумевая, я посмотрел на неё. Её нижняя губа тряслась от попыток сдержать слёзы, но, всхлипнув, она всё же продолжила.
— Два месяца назад он перенёс тяжелейший инфаркт. Он еле выкарабкался, Маркус. Они зафиксировали клиническую смерть. Две минуты. Мама говорит, он вмиг поседел, — слёзы всё же хлынули по её щекам, но она продолжала смотреть на меня, — он весь седой, Маркус.
Инфаркт... Клиническая смерть...
Пока слова медленно достигали сознания, я не заметил, как всё вокруг закружилось, и ноги подкосились, заставляя меня сползти на пол.
Еле выкарабкался...
Мой отец чуть не умер.
Мрачные картинки минувших дней, как я сжимаю руку мёртвой матери, обрушились на меня лавиной, и моё тело с грохотом рухнуло, словно весило тонну.
— Маркус...
Я слышал голос Холи сквозь звон в ушах, но не понимал, откуда он доносится. Лёгкие стали тяжёлыми, глаза горели, словно их залили кислотой. Я пытался вздохнуть, или мне так казалось, но моя грудная клетка застыла. Я не ощущал ничего внутри: не чувствовал пульса, стука собственного сердца. Мои лёгкие не расширялись и не сжимались. Моё тело замерло. Но чёртов мозг вопил:
Очнись, Маркус!
Я снова склонялся над операционным столом, ритмично надавливая на грудную клетку, но передо мной уже лежала не мама. Безжизненное тело отца покачивалось в такт моим манипуляциям, его лицо выглядело сурово, а поседевшие волосы и борода совершенно не укладывались в моей голове.
Он был молод. Ему всего пятьдесят пять. Как он мог быть седым?
Внезапно отец открыл глаза и впился пальцами в мою шею.
Маркус!
— Всё это из-за тебя, — прорычал он, глядя на меня стеклянными, мертвецки бледными глазами и, сильнее вонзив пальцы в моё горло, повалил на пол. Привычно добрые глаза отца налились яростью, и он, приподняв, снова толкнул моё тело на холодный кафель, выбивая последний воздух из моих лёгких.
— Маркус! - надрывный вопль снова вызвал звон в ушах, и моя голова резко дёрнулась в сторону, когда что-то обжигающее впечаталось в мою щеку.
— Очнись!
Очнись, Маркус!
— Ты меня пугаешь, — рыдая, прошептал нежный любимый голос, — пожалуйста, очнись, любимый.
Тёплые ладони Холи обхватили мои щёки и встряхнули голову.
Лицо отца растворилось, сменяясь заплаканными небесно-голубыми глазами, и я жадно втянул воздух. Вжимаясь спиной в остров позади меня, я задышал чаще, чувствуя, как моя глотка горит.
— Боже, — Холи зажмурилась и обхватила мою шею руками, прижимаясь всем телом, — ты напугал меня. Я думала, ты потерял сознание.
Её грудь затряслась, и я инстинктивно сгрёб её тело и усадил девушку на колени. Блуждая ладонями по её спине, вдыхая аромат волос, я отчаянно впитывал признаки того, что она была реальна. Что всё, что я только что видел, лишь плод воображения, игры больного сознания.
— Это моя вина, — выдавил я, утыкаясь носом в шею малышки, — это я довёл его.
— Нет! — грозно прорычала она, запуская пальцы в мои волосы и оттягивая, чтобы взглянуть в глаза, — не смей винить себя!
Она выглядела злой, разгневанной.
— Это вина Саласа и только! Этот чёртов психопат искалечил ваши жизни, заставляя вас терзаться чувством вины!
— Я ненавидел его за то, что он оставил меня. Не искал меня. А он всё это время... — рыдания скрутили мою глотку, не позволяя продолжить, и я врезался затылком в каменную плиту позади меня.
— В этом нет твоей вины, Маркус, — повторяла Холи.
— Я извёл его. Он никогда не простит меня.
— Не правда, — она замотала головой, рыдая вместе со мной, — он любит тебя. Я видела его. Видела его глаза. Он поглощён горем, но не ненавидит тебя. Он скучает и переживает, но не ненавидит. Он просто ждал, когда придёт время.
— Какое время? — я рвано вздыхал, пытаясь унять головокружение от нехватки кислорода.
— Когда ты найдёшь то, что искал. То, в чём давно нуждался.
Я непонимающе смотрел на её раскрасневшиеся глаза.
Холи запрокинула голову и вздохнула в попытках успокоиться. Когда её дыхание выровнялось, а всхлипы стали редкими, она снова посмотрела на меня и продолжила.
— Мы говорили. Он спрашивал о тебе, о том, как мы встретились, после того, как услышал на записи слова Саласа о нас, о том, как мы сблизились, — она снова вздохнула и шмыгнула носом, но не удержала поток слёз, хлынувших из глаз, и опустила взгляд.
— Он говорил, что, пока врачи пытались его реанимировать, в момент клинической смерти, он видел её, — она снова посмотрела на меня, — твою маму. Она... — она сложила губы трубочкой и рвано выдохнула, — она сказала, что ты там, где должен быть.
Там, где должен быть?
— Филипп сказал так: Мэтью вернётся, когда найдёт то, что давно потерял.
Что я потерял?
Я вопрошающе смотрел на неё, но Холи только покачала головой.
— Я не знаю... В любом случае, это не имеет значения. Это всего лишь вариация «света в конце тоннеля». Главное, что это давало ему надежду. Важно другое: твой отец знает кого-то из АПА (Американская Психиатрическая Ассоциация) и уже должен был связаться с ним, чтобы предоставить улики на Саласа. Мы надеемся, что этого будет достаточно, чтобы привлечь его к ответственности.
— У него заберут лицензию? — уточнил я, и Холи пожала плечами.
— Филипп попытается спланировать всё так, чтобы сперва Салас исправил то, что натворил.
Она взглянула на меня и тяжело рвано вздохнула.
Исправил.
— Исправил меня, — обречённо произнёс я, понимая, что конец был ближе, чем мы предполагали.
— Прости меня, — виновато произнесла Холи, и её глаза снова заслезились, — но я должна была что-то сделать, пока ты ещё помнишь меня. Я поступила эгоистично, — она закрыла глаза, и её пухлые нежные губы изогнулись в немом рыдании, — но я хотела сделать для тебя что-то действительно важное, значить для тебя достаточно много, чтобы оставить след.
— Ты уже значишь, — я обхватил её мокрые щёки, вытирая слёзы, но новый поток прорисовал очередные размытые дорожки на её нежной коже.
— Как и ты... значил для Хэйли, — она зажмурилась и горько всхлипнула, — но я забыла тебя. И ты забудешь.
— Не забуду, — прошептал я, прижимаясь лбом к её лбу.
— Забудешь, — она разрыдалась сильнее, прижимаясь крепче и обхватывая мою шею ладонями, — забудешь.
— Как можно забыть то, что я чувствую к тебе? Как можно забыть тебя? Твои сумасшедшей красоты глаза, которые всегда были моим ориентиром? Твой запах, который всюду преследует меня? Как можно забыть твои прикосновения? Как можно забыть то, что было моим спасением всё это время?
Меня всего трясло от страха, потому что сам не был уверен в том, что говорю. Я не знал, как всё повернётся, но хотел, чтобы она верила, что это не конец. Чтобы она берегла эту надежду для нас обоих. Потому что, если перестанет верить Холи, у нас не останется шансов.
— Я люблю тебя, — тихо, едва уловимо прошептала Холи, впечатывая ладони в моё тело, будто пыталась проникнуть под кожу, — мне страшно, но я так сильно тебя люблю.
Будто в режиме обратной перемотки моё сердце, разлетевшись на осколки, замерло, а затем стремительно собралось по кусочкам, без единого шрама, и уверенно забилось.
Я люблю тебя...
Три таких простых слова, облачённые в самое сложное признание на свете, способны были творить чудеса: исцелять, вдыхать жизнь и заставлять сердце биться с удвоенной силой.
