Но что теперь мы собирались с этим делать?

— Это не всё, — голос Холи прервал тишину, и я медленно перевёл на неё взгляд, — я нашла твои записи. В последний месяц всё, что он записал, было скрыто.

Её глаза были покрасневшими.

— А твои?

Она грустно улыбнулась, и её брови слегка нахмурились.

— Это уже не имеет значения. Я не хочу знать, что он делал со мной. Но ты, — она внимательно вгляделась в мои глаза, — у тебя есть шанс вспомнить, как всё было на самом деле. Узнать больше о том, кто ты на самом деле, и... — она на мгновение опустила взгляд, и её тонкие изящные пальцы коснулись моей ладони, — об отце. Если ты захочешь.

Последние слова она произнесла с осторожностью, а затем снова нерешительно взглянула на меня.

Впервые за последние минуты я глубоко вздохнул, чувствуя, как мои лёгкие растягиваются от проникающего в них воздуха. Я перевёл взгляд на экран ноутбука, размышляя, хочу ли знать правду. Я опасался, что моя уверенность в нынешней реальности пошатнётся от шокирующей правды. Но ещё больше боялся чувства вины перед отцом, которое могло возникнуть, если я взгляну правде в лицо.

— Мы можем оставить тебя, если ты хочешь побыть наедине со всем этим, — мягко произнесла Холи, и я снова взглянул на неё.

— Я хочу, чтобы ты осталась.

В ответ она лишь улыбнулась и кивнула.

— Прогуляемся? — произнёс Дэнни, обращаясь к Кайле, и я краем глаза заметил, как девушка молча поднялась с дивана и направилась к выходу.

— Позвоните... — Дэнни сделал паузу, будто подбирая слова, — если понадобится наша помощь. Мы будем недалеко.

— Хорошо, — прошептала Холи, всё ещё сжимая мою ладонь, и я накрыл её своей, пытаясь справиться с эмоциями и не в силах выразить свою благодарность иначе.

Мы молчали, пока дверь за ребятами не закрылась.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через этот ужас. Прости, что оказался слишком слабым, чтобы защитить тебя от него...

— Маркус, — она прервала меня, коснувшись ладонью щеки и заставив посмотреть на неё, — не вини себя. Это уже не имеет значения. Думаю, что нам даже повезло, что так всё повернулось. Подумай, если бы я не оказалась в ту ночь в его кабинете, сейчас бы наверняка у нас не было тех доказательств, которые нам удалось достать. Ты хоть представляешь, что это значит? У нас теперь есть рычаг давления на него. Он признался во всём, что сделал с нами.

— Будет ли это иметь силу, если мы выкрали эти записи?

— Это уже другой вопрос. Но теперь мы уверены и на десять шагов впереди, — её глаза светились ликованием.

Я каждый раз поражался тому, сколько в ней силы, уверенности и отваги.

Склонившись к её лицу, я упёрся лбом в её, закрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя себе пропитаться её ароматом.

— Ты даже не представляешь, насколько ты потрясающая.

Подушечки моих пальцев, покоящиеся на её щеках, ощутили, как её губы расплылись в улыбке, и она слегка отстранилась, чтобы взглянуть в глаза.

— Единственная вещь, с которой я согласна, — невероятное, почти мистическое стечение обстоятельств. Как нам удалось найти друг друга? Каковы вообще были шансы, что мы встретимся? Никто ведь этого не планировал. Мы почти одновременно оказались в обстоятельствах, когда нуждались в помощи. Вышли на одного и того же специалиста. А потом и вовсе случайно столкнулись на улице. Это звучит слишком нереально, чтобы быть правдой. Словно это промысел на высшем уровне, будто сама судьба нас подталкивала каждый раз друг к другу. Не знаю, — она тихо рассмеялась и покачала головой, — может я говорю глупости и всё ещё верю в сказки, но это невероятно. Не поддаётся никаким логичным объяснениям.

— Холи, — я приподнял её подбородок и вгляделся в сияющие небесно-голубые глаза, — чем бы это ни было, я рад, что это произошло. Потому что ты — лучшее, что случилось со мной, и единственное, за что я хочу бороться до конца.

Она снова рассмеялась, жмурясь, и я припал к её губам, наслаждаясь маленькой порцией счастья в этом безумном водовороте хаоса.

— Ты готов? — она отстранилась, снова открыв глаза и взглянув на меня.

Я отрицательно покачал головой, но всё же повернулся к экрану ноутбука и включил рандомную запись.

На экране была почти идентичная картинка: съёмка велась с того же угла, та же чёрная кожаная кушетка, на которой уже лежала не Холи, а я сам.

— Итак, Маркус, — медленно произнёс знакомый голос, и снова послышался металлический щелчок, — где ты находишься?

— Я сижу в пустом коридоре. Это больница.

— Что ты слышишь?

— Ничего, кроме своего пульса. Здесь тихо. Мертвенно тихо.

— Ты здесь один?

— Нет, — я медленно покачал головой, — здесь отец.

— Что он делает?

— Сидит. Он сидит так же неподвижно, как и я.

— Почему он здесь?

— Потому что его не пускают в операционную.

— Почему?

Моё лицо исказилось в болезненной гримасе.

— Потому что... — я запнулся, — потому что ему нельзя оперировать.

— Почему?

Я задышал быстрее, и моё тело напряглось.

— Потому что... — из моей груди вырвался болезненный стон, — потому что ему нельзя оперировать её. Ему запрещено оперировать родственников. Он не может оперировать маму.

— Почему её оперируют? Что с ней случилось?

— У неё лопнула аневризма.

— Но ведь твой отец нейрохирург?

— Да.

— Почему он не выявил отклонения до того, как стало поздно?

— Не знаю. Мама часто пропускала регулярные осмотры.

— Нет. Ты знаешь, что не поэтому.

Я молчал, хмурясь, но всё ещё лёжа с закрытыми глазами.

— Твой отец слишком занят своей карьерой, чтобы обращать внимание на здоровье своей жены.

— Нет, это не так! Он хороший муж, — протестующе воскликнул я и сжал кулаки, но моё тело оставалось неподвижным.

— Да, Маркус. Признай это наконец: твой отец слишком заносчив и одержим своей славой, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Он был невнимателен к ней, и теперь она там. Прислушайся, слышишь шаги? Справа от тебя распахнулась дверь операционной. Что ты видишь?

— Я вижу мужчину. Это хирург.

— Он оперировал твою маму?

— Да, — я даже с этого расстояния заметил, как дёрнулся кадык на моём горле.

— Что он делает?

— Он идёт к отцу. Он не смотрит нам в глаза.

— Как думаешь, почему?

— Потому что собирается сообщить нам плохие новости.

— Какие?

— Он... — я болезненно выдохнул и со скрипом впился пальцами в кожу кушетки, — он собирается сказать, что её не удалось спасти. Да, я вижу это на его лице. У них не получилось. У них... Господи, нет, — по моим щекам потекли слёзы, и губы искривились в немом рычании, — у них не вышло. У них ничего не получилось. Её нет. Её больше нет.

Я почувствовал, как в груди снова всё сжалось от удушающей боли, словно мои лёгкие кто-то схватил в кулак и скрутил, заставляя резко выдохнуть весь воздух.

— Её больше нет. Мы потеряли её. Мы её потеряли. Пап, мы её потеряли.

Протяжный вой заполнил пространство кабинета, и я закрыл лицо руками.

— Что ты чувствуешь?

— Боль. Мои лёгкие горят. Я... я не могу дышать. Пап, я не могу дышать.

— А твой отец? Ты видишь его? Видишь его реакцию?

— Да. Он... он сидит на полу и... он рыдает. Господи, он рыдает, как ребёнок. Пап, пап, посмотри на меня.

— Почему ты его зовёшь, Маркус?

— Потому что... потому что я знаю, что ему больно. Я хочу обнять его. Хочу... пап, посмотри на меня, пап. Я опускаюсь на пол рядом с ним. Я не могу больше стоять на ногах. Не могу. Слишком больно. И пусто. Почему так пусто? Пап? Обними меня. Пожалуйста, обними меня. Пап, ты меня слышишь? Посмотри на меня! Ты меня слышишь?