Ну же, давай, не заставляй меня спрашивать.

— У них был маленький сын. Мы много разговаривали с ним, пока его мать готовилась к операции. На тот момент Эндрю было всего около двенадцати лет. Умный, любящий и такой добрый мальчик. И я даже боюсь представить, через что ему пришлось пройти после того, как его мать перестала его узнавать.

Салас. Мама сама привела меня к нему. Неужели она его не узнала?

— Что с ним произошло? — ненавязчиво подтолкнула её продолжить.

— Хотела бы я знать, — горько вздохнула мама, — но хирургов учат быть беспристрастными. Нельзя привязываться к пациентам и их семьям. На наших столах умирают люди, теряют способность жить полноценной жизнью. Как бы мы не пытались, кто-нибудь обязательно терпит неудачу. И, если мы будем слишком близко к сердцу принимать их несчастье, долго не продержимся. Нас учат быть роботами, чтобы мы смогли спасти как можно больше жизней.

Я понимала, о чём она говорит: хирурги должны быть хладнокровными, чтобы не поддаваться панике и думать только о том, как спасти жизнь, а не о тех, кто ждёт за дверьми операционной. Именно поэтому им не разрешалось оперировать родных — слишком велика вероятность, что эмоции затмят разум.

Но, если она всё это забыла и не вспоминала долгие годы, почему сейчас говорила именно о том случае?

— Знаешь, не каждый человек способен нести ответственность за свои решения. И, даже если ты знаешь, что сделал всё правильно, просто удача оказалась не на твоей стороне, тяжело не винить себя. Муж той пациентки спустя год пришёл в больницу…

Она замолчала, глядя в стену перед собой, а затем глубоко вздохнула.

— Он хотел возмездия. Салливан согласился на операцию, которая могла продлить годы совместной жизни, но не оценил риск потери и собственные силы. Видимо, это оказалось слишком тяжёлой ношей для него — тащить на себе недееспособную жену. Он хотел прожить с ней гораздо дольше, а получил человека, который не любил и не узнавал его. Самым печальным днём в этой истории был тот, когда все трое покидали больницу, и я видела растерянные глаза мальчика. Жизнь Эндрю оборвалась в тот момент: такой юный, чистый мальчишка в один миг перестал быть ребёнком.

Мама смотрела в потолок, на мгновение замолчав.

— Но самым страшным днём стал тот, когда спустя год его отец пришёл в больницу с оружием и потребовал встречи с Филиппом. В тот момент я уже была беременна тобой. Когда я узнала, что у нас с Кристофером будет ребёнок, я была вне себя от счастья. Но когда узнала, что это будет девочка, мне кажется, внутри меня будто засияло солнце. Я словно светилась изнутри. И в тот день, когда Паркер Салливан пришёл в больницу, чтобы расправиться с хирургом, которого винил в своём несчастье, я впервые ощутила, как ты толкаешься. Я была так сосредоточена на новых, таких волшебных ощущениях, что не сразу узнала в хмуром озлобленном мужчине того самого. Он был пьян, кричал в приёмном отделении, чтобы ему организовали встречу с главным нейрохирургом — Филиппом Гарднером.

Имя отца Маркуса, или Мэтью, словно разряд тока пронзило моё тело, и я снова перенеслась в квартиру Дэнни, где его крепкие руки касались меня, успокаивая и возвращая в реальность.

— Когда я попыталась успокоить его и объяснить, что сейчас он на операции, Салливан подошёл ко мне вплотную и приставил дуло пистолета к животу. Этого никто не заметил, а я оцепенела от ужаса настолько, что впала в шок. Он, очевидно, осознал, что переступил черту, и будто испарился, а я пришла в себя, только когда медбрат увидел меня, стоящую в оцепенении посреди приёмной, всю в крови.

— Он выстрелил в тебя? — я шокировано уставилась на неё, и мама покачала головой.

— Нет, он не ранил никого, кроме себя, но из-за пережитого стресса, у меня открылось кровотечение, и я чуть не потеряла тебя, — по её щекам заструились слёзы, но глаза всё ещё были устремлены в потолок, будто сейчас она была далеко отсюда.

— Я никому об этом не рассказывала, сама не хотела переживать снова ужаснейший день в моей жизни. Нет ничего страшнее, чем потерять того, кого ты едва успел полюбить. Когда твоё сердце настолько сильно переполнено любовью, что ты не можешь удержать это в себе, невыносимо больно осознавать, что тебе приходится хвататься за тоненькую ниточку, удерживающую вас вместе.

Она зажмурилась и тихо выдохнула, освобождая лёгкие от густого напряжённого воздуха.

— Я была без сознания двое суток, пока врачи боролись за твою жизнь. Очнулась я в палате. Мне долгое время не рассказывали, чем всё закончилось. А когда я узнала, что Паркер Салливан в тот же день покончил с собой прямо у входа в больницу, поняла, что не смогу больше вернуться сюда. Не смогу больше переступить через то место, где лежал он. И Филипп помог мне перевестись в Балтимор, чтобы я могла продолжить ординатуру, как только окрепну.

— Почему ты никогда не рассказывала о том, что училась здесь?

— Потому что не хотела, чтобы эта часть моей жизни постоянно напоминала о себе. Я не считаю нас виноватыми, но всё же я виновата в том, что произошло. Я могла бы быть сильнее и помочь ему, не допустить, чтобы всё закончилось так, чтобы Эндрю остался сиротой. Я могла бы среагировать спокойнее и предупредить охрану, но вместо этого перепугалась и навредила ещё большему количеству людей: Паркеру, Эндрю, тебе.

— Ты отреагировала так, как отреагировал бы любой, мам, — я обхватила её ладонь и сжала, — тебя ведь не учили общаться с психопатами, не учили, как разговаривать с людьми, которые не в себе. Тебя учили спасать жизни...

— А в итоге, я загубила две.

— Перестань! Никто не всесилен. Паркер Салливан сам принял это решение, как и то, из-за которого потерял свою жену. У него всегда был выбор. Он принял это решение, не подумав о собственном сыне.

— Я знаю... знаю.

Моя мама чувствовала вину перед мальчиком, чья жизнь оборвалась так внезапно. Но она не знала, что сейчас этот мальчик пытался сделать то же самое с ней, отомстить, отнять у неё самое дорогое.

— Ты когда-нибудь пыталась узнать, что стало с Эндрю? — я прильнула к её плечу, свернувшись клубочком.

— Нет. Не то чтобы не совсем. Я слышала, что он попал в систему после смерти отца, потому что о нём больше некому было заботиться. А вскоре и его мать скончалась. Но уехав в Балтимор и погрузившись в материнство и работу, я совершенно перестала вспоминать о случившемся. До твоего исчезновения.

Мы обе замолчали. Комната заполнилась звенящей тишиной, нарушаемой лишь нашим дыханием.

Я всё ещё пыталась уложить всё это в своей голове. Наши родители действительно знали друг друга и имели общее мрачное прошлое. Но в том, что скрывала моя мама, не было ничего значимого: это не было какой-то страшной тайной — она просто пыталась уберечь то, что ей было дорого.

Но мальчик, потерявший семью в следствие череды печальных событий, всё равно занял место в крошечном уголке её сердца. И, если Эдриан Салас и Эндрю Салливан — это один и тот же человек, месть имела смысл, учитывая, что женщина, поддерживавшая его, обратилась к нему за помощью после того, как он потерял своих родителей в совсем юном возрасте. Ему никто не помог.

Размышляя обо всём, что мне уже было известно, я вдруг вспомнила тот разговор в больнице между мамой и доктором Палмер: что-то о том, что он больше не оперирует, и его сын Мэтью пропал.

— Мам, Филипп, которого вы обсуждали в больнице, это тот самый Филипп Гарднер? Почему его не допускают до операций?

В ответ я не услышала никакой реакции и, повернув голову, поняла, что мама уже заснула.

Испытав разочарование, что я упустила момент откровения и не успела узнать всё, что меня интересовало, я поправила её подушку и натянула одеяло выше.

Покинув спальню, я оставила дверь приоткрытой и вошла в свою комнату. Не зажигая свет, добралась до кровати, расправила постель, сняла с себя одежду и взглянула на футболку, торчащую из-под подушки.

Моё тело молило о передышке, но мозг отказывался расслабиться, снова и снова воспроизводя всё, что удалось сегодня узнать.