И только выплеснув себя почти до дна, понимаю, что говорила без остановки почти полчаса. В горле пересохло, пальцы ледяные и немного подрагивают — когда я замолкаю и в кабинете устанавливается тишина, мне вдруг приходит в голову, что я, наверное, веду себя не так, как должен вести себя нормальный человек с психологом. Хотя… о чём тут говорить, если нормальный к психологу и не пошёл бы?

— Сделать вам чай, Аврора? — спрашивает Вера Тимофеевна после паузы, во время которой я пытаюсь отдышаться.

— Д-да, наверное.… было бы неплохо, — киваю, понимая, что меня немного знобит.

Она быстро готовит чай сама, уточнив, какой я хочу. Для меня это оказывается очередной неожиданностью — мне-то казалось, что она позвонит какому-нибудь секретарю на ресепшен, я даже успела подумать, что не хотела бы сейчас видеть ещё одного постороннего человека. Словно если откроется дверь в кабинет, выговоренные мной только что слова рассеются, как будто их и не было. Потом мне приходит в голову, что, может быть, психолог этого не делает как раз по этой причине… а заодно помогает установиться спокойной атмосфере, заполненной бульканьем воды в небольшом кулере и запахом травяного чая.

У меня вообще вдруг возникает ощущение, что она настолько хорошо знает, что делает! И от этого появляется какое-то доверие к этой женщине, хотя она наверняка ненамного старше меня.

— Вы сейчас очень много рассказали, — говорит Вера Тимофеевна спокойно, ставя передо мной чашку и снова усаживаясь напротив.

— Это было странно? — беру чай и делаю глоток, глядя на неё поверх чашки.

— Нет, — она чуть улыбается, спокойно и искренне, качает головой. — На первой встрече люди иногда долго подбирают слова, а иногда наоборот говорят так, словно боятся, что их остановят. У вас сейчас получилось второе.

— Да, у меня получилось рассказать… И что теперь? — спрашиваю, грея о чашку ладони. — Вы скажете, что мне надо начать какие-нибудь дыхательные практики, вести дневник и думать о хорошем?

— Нет. Сейчас я бы предложила для начала просто понять, где вы находитесь.

— В вашем кабинете, — автоматически отвечаю я.

— Да. В моём кабинете. Вы сидите в кресле, держите чашку с горячим чаем, дверь вон там, вы можете в любой момент выйти, никто не будет этому препятствовать, Аврора.

Я замираю на секунду, а потом ловлю себя на том, что смотрю на дверь.

— Это упражнение? — спрашиваю подозрительно.

— Скорее способ вернуть себя в настоящий момент после того, как вы перенеслись туда, где для вас было опасно.

— Я никуда не переносилась.

— Возможно, — кивает она. — Но ваше тело, кажется, решило иначе. Вы замёрзли, вас немного потряхивало, разве не так?

— Моё тело вообще в последнее время слишком много решает без согласования со мной, — произношу сухо.

— Похоже, вы именно поэтому пришли?

— Я пришла, потому что мне надо перестать дёргаться, когда он… когда мой… муж просто входит в комнату. И перестать… — я осекаюсь, потому что не знаю, как сформулировать, и в итоге говорю то, что мне совершенно не нравится: — В общем, перестать вести себя как идиотка.

— Как именно ведёт себя идиотка?

— Не знаю, — раздражённо морщусь. — Вздрагивает. Замирает. Начинает спорить, когда понимает, что лучше бы промолчать. Нарывается. Злится. Иногда вообще не понимает, чего хочет.

— Так ведут себя не идиоты, — говорит Вера Тимофеевна. — А люди, которые пытаются одновременно защититься и сохранить контроль над собой и над ситуацией.

— Даже если я сама не понимаю, что делаю? — спрашиваю, хмурясь.

— Особенно тогда. Когда человек попадает в ситуацию, где у него отняли возможность выбирать, психика очень часто пытается вернуть свободу выбора любым доступным способом.

— То есть если я спорю с Феликсом, это не потому, что у меня отвратительный характер?

— Я не знакома с вашим характером настолько хорошо, чтобы полностью снять с него ответственность, — неожиданно отвечает Вера Тимофеевна, и я невольно фыркаю.

— Повезло моему муженьку со мной… — вздыхаю, а потом смотрю на женщину напротив. — Скажите, как, по-вашему… мне надо сделать всё, чтобы уйти от мужа?

— Нет, — звучит неожиданный ответ.

— По… почему?!

— Я не скажу вам, что вам надо сделать, — чуть наклоняет голову психолог. — Потому что решения о вашей жизни принимаете вы. Моя задача помочь вам лучше понимать, что с вами происходит, где есть опасность, где есть выбор, а где вы действуете так, как будто выбора у вас нет.

— У меня действительно не всегда есть выбор.

— Да, — соглашается она. — Судя по тому, что вы рассказали, часть обстоятельств сейчас вас объективно ограничивает. Но даже в ограниченных обстоятельствах важно отличать реальную невозможность действовать от опасения, что вы не можете поступать определённым образом, просто так, без всяких причин.

Мне хочется сказать, что она не знает Феликса. Что он как раз в любой момент может заставить меня поступать определённым образом, если решит, что так правильно, нужно и… не знаю… безопасно, например — по его мнению. Приставил же он ко мне охрану!

«А ты от неё сбежала», — тут же подсказывает мне подсознание.

И он ничего не сделал. Взбесился, разумеется — но ничего не сделал ни мне, ни охране. В памяти всплывает наш тогдашний разговор. Да, он заявил тогда, что не даст мне развода. А потом… потом я напомнила ему про брачный договор. И он тогда же отдал распоряжение, чтобы ему нашли эти документы, как будто в жизни их никогда не видел. А затем… повысил в должности, сделав меня личным секретарём, потому что я сказала, что не собираюсь оставлять работу.

Несколько раз моргаю в растерянности от того, к каким выводам неожиданно пришла.

То есть, я наплевала на все его требования, но он в итоге… сделал то, что хочу именно я.

Тьфу, чёрт…

И как мне об этом думать теперь?!

— Аврора, — зовёт меня психолог, вырывая из сумбурных мыслей. — Вы сейчас о чём-то задумались.

— Да так, — отвечаю, слишком быстро делая глоток чая. — Пытаюсь понять, когда именно моя жизнь стала сомнительной мелодрамой с элементами триллера.

Вера Тимофеевна смотрит на меня спокойно, чуть улыбнувшись на мою попытку пошутить, и я вздыхаю, скривившись.

— Я вдруг поняла, что он не всегда делает то, чего я от него жду. Иногда делает хуже. А иногда не так плохо, как я заранее решила. Это… бесит.

— Почему?

— Потому что, если бы он был просто чудовищем, всё было бы намного проще, — говорю задумчиво, вспомнив вдруг ещё и разговор с Арнольдом и его слова о значимости фигуры деда в жизни Феликса.

— Когда человек, который причинил вред, ведёт себя только опасно, психике проще выстроить одну линию поведения, — кивает Вера Тимофеевна. — Держаться дальше, защищаться, не доверять. Когда тот же человек отступает, помогает, делает что-то полезное или даже заботливое или бережное по отношению к вам, возникает путаница. Это не значит, что вреда не было. И не значит, что теперь ему нужно доверять. Просто в этот момент ваша система защиты получает противоречивые сигналы.

— То есть я не обязана сейчас решать, какой он? — спрашиваю после паузы.

— Нет. На этой встрече точно не обязаны.

— И не обязана радоваться тому, что он иногда ведёт себя прилично?

— Нет.

— И не обязана считать это доказательством, что между нами всё стало нормально?

— Конечно нет.

— Хорошо, — вздыхаю с облегчением. — Это мне подходит. Но что дальше?

— Дальше, если захотите, мы сможем встретиться ещё раз, — улыбается психолог.

— Это было бы хорошо, — улыбаюсь в ответ. — Но я больше про то, что мне-то дальше делать…

— Если коротко, ничего героического, — отвечает Вера Тимофеевна. — Не принимать сейчас больших решений на пике страха, злости или усталости. Не заставлять себя срочно понять, кто для вас Феликс и что вам делать с этим браком. И не требовать от себя, чтобы тело за неделю перестало реагировать на то, что было для него опасным. Для начала вы можете просто попробовать замечать, что именно запускает в вас реакцию. Только как можно более конкретно. Он вошёл без стука. Встал за спиной. Повысил голос. Приказал. Подошёл слишком близко. Дотронулся без предупреждения.