Но это было умозрительно. Набор жёстких и местами просто омерзительных формулировок, касающихся какой-то будущей, гипотетической жены, абстрактной женщины из ниоткуда. Я не сидел над этим документом, думая об Авроре. Я вообще не мог думать об Авроре в таком ключе, потому что если и представлял её рядом, то совершенно не с подобными пунктами и не под подобным углом.
Думать о ней так я мог бы после её измены, если бы не выбрасывал из головы все мысли о ней…
Но ведь измены не было.
Во рту появляется привкус горечи. Мне нужно добиться от неё, что произошло тогда.
Но как добиться, дьявол побери всё на свете, если она отказывается со мной нормально разговаривать?! Я откидываюсь в кресле, вперяю взгляд в потолок, выстраиваю логическую цепочку. Она сказала, что этот проект брачного соглашения показал ей мой дед и… собственно, и всё. Больше ничего.
— Чёрт бы тебя побрал… — выговариваю себе под нос, снова опуская взгляд на листы, но глядя уже сквозь них, в лицо, всплывающее из памяти с такой ясностью, что меня передёргивает.
Откидываюсь на спинку кресла и снова беру бумаги в руки, оценивая теперь уже всю суть написанного. Всё сухо, жёстко, стандартно. Моя редакция и правки — не мягкие, нет, я и тогда не был сентиментальным щенком, — но и не такие, чтобы на них можно было строить весь тот кошмар, который потом, как я понял из слов Авроры, был ей предъявлен как якобы моя воля. А вот дальше начинается самое интересное. На полях стоят пометки не моей рукой. Точнее… не только моей. И от этого холодок пробирается уже глубже, под рёбра. Выходит, старый ублюдок не просто заставил меня поработать над брачным соглашением, а ещё каким-то образом подправил сделанное и показал его Авроре? Для чего? Чтобы напугать? Оттолкнуть? Поставить на место? Проверить её? Проверить меня? Да какая, к чёрту, разница, если сам факт уже омерзителен.
Резко поднимаюсь из-за стола, прохожу к окну, упираюсь ладонью в стекло и понимаю, что злюсь так, как давно не злился. Но это не та злость, к которой я привык — она другая, тупая, горячая, с привкусом унижения. Потому что одно дело знать, что мой дед был сволочью. Это мне всегда было известно. Ни один человек не может добиться таких высот мягкостью и добротой. Но я всегда верил, что все его действия были во благо.
И совершенно другое — вдруг понять, что он, похоже, годами выстраивал какую-то отдельную, грязную игру между мной и Авророй, а я либо не заметил, либо не захотел замечать, потому что мне было удобнее верить в собственную правоту. И самое мерзкое в этом, что она, выходит, ничего не выдумала и не преувеличила.
Ещё один пункт в пользу её честности со мной.
Она не лгала, когда бросала эти свои обвинения про договор, про унижение, про то, что ей заранее показали, какое место ей приготовлено в моей жизни. Всё это существовало. Лежало в папке. И где-то в какой-то момент Арнольд действительно сунул ей в лицо то, что я редактировал совершенно отвлечённо, даже не думая, что когда-нибудь это свяжут именно с ней.
— На кой чёрт тебе это понадобилось? — выговариваю вслух, хотя в кабинете, кроме меня, никого нет.
Вопрос повисает в тишине. Я знаю деда слишком хорошо, чтобы рассчитывать на благородные мотивы, но и прямой логики пока не вижу. Если он хотел просто оттолкнуть от меня невесту, это слишком изощрённо даже по его меркам. Если хотел сломать — почему именно так?
Хотел, чтобы она сама ушла, не дожидаясь, пока её уберут другими способами? Стискиваю зубы, заставляя себя признать, что да, это может быть на него похоже. Продемонстрировать красивой, гордой, ещё очень молодой девчонке бумагу, в которой ей заранее предъявили все условия, штрафы, ограничения и почти унизительные обязанности, и посмотреть, как она будет глотать этот яд. А потом, возможно, ещё и проверить, побежит ли она жаловаться мне, вспылю ли я, устрою ли скандал, выйду ли из-под контроля… Господи. От этой мысли хочется что-нибудь разбить.
Я на автомате делаю пару шагов в сторону двери. На секунду, только на секунду, во мне вспыхивает желание немедленно пойти к Авроре, сунуть ей эту чёртову папку и сказать: «Смотри. Я делал это не для тебя. Это не про тебя. Я не собирался так с тобой поступать!». Но уже в следующий момент останавливаюсь, давя в себе этот порыв.
Нет. Так нельзя. Не сейчас. Если я приду к ней сейчас, сам ещё не до конца понимая, что именно обнаружил, это будет выглядеть так, словно я оправдываюсь. А оправдываться я, мать вашу, не собираюсь! Тем более перед ней! Тем более не проверив всё до конца.
Сажусь обратно, раскладываю перед собой бумаги аккуратнее, достаю всё остальное, что было рядом с папкой. Надо попробовать понять последовательность. Должно же быть что-то ещё. Не может не быть!
Пальцы невольно задерживаются на одном из листов, и меня вдруг накрывает лишней, совершенно неуместной мыслью о том, как она смотрела бы на меня сейчас, если бы стояла здесь. Сначала настороженно, потом сердито. Потом, наверное, усмехнулась бы той ледяной усмешкой, от которой меня накрывает бешенством каждый раз, когда я её вижу…
Я хочу, чтобы она улыбалась мне! Просто улыбалась, чёрт подери! А не смотрела так, как будто я в её жизни — враг номер один! Это раздражает особенно сильно — чувство вины, накрывшее в этот момент, тут же хочется придушить в себе, как ненужную слабость. Я не привык быть виноватым. Не умею с этим обходиться. И уж точно не собираюсь разом брать на себя вину за всё, что мог устроить старый психопат за моей спиной.
Но даже этого хватает, чтобы в груди неприятно сжалось.
— Чёртова рыжая ведьма… — произношу тише и не понимаю сам, чего в этих словах больше — раздражения, нежности или злости на то, что всё это снова так или иначе упирается в неё.
Что она делает сейчас? Она говорила, что пойдёт к Еве и будет с ней весь день. Чем они будут заниматься? Ах да, свадьба, конечно…
А ведь ты лишил Аврору свадьбы, — мелькает мысль, и я хмурюсь.
Может быть, она захочет красивую церемонию… подтверждение. Потом. Когда мы объявим о замужестве публично.
Идея мне не нравится. Стоять столбом, слушать фальшивые слова и принимать фальшивые поздравления — глупость, всё это мишура.
Но на секунду я вдруг представляю, как она могла бы выглядеть в белом платье. Рыжие волосы распущены по плечам. Я бы откинул с лица прозрачную фату, а она подняла на меня глаза, потянулась вперёд…
Дышать становится тяжело, во рту собирается слюна, и я, выматерившись сквозь зубы, бью кулаком по столу.
Почему-то накатывает странное ощущение… неловкости? Стыда?
Да что я, девица какая-то, чтобы… мечтать о такой херне?!
Мотнув головой, придвигаю к себе бумаги. Надо разобраться со всем, а потом прийти к Авроре, предъявить ей доказательства того, что я тут ни при чём, и потребовать у неё ответа — что именно сказал мой дед и что произошло потом.
Как ни пытаюсь я разобраться и выявить хоть какую-то закономерность, найти хоть какие-то элементы, которые помогли бы мне сложить происходящее и то, что случилось в прошлом, в одну картину, у меня не получается. Во всяком случае, связи через бумаги не прослеживается никакой.
Это добавляет раздражения. Я привык получать из документов всю нужную мне информацию. Так проще. Никаких лишних эмоций, никаких искажений — всего-то надо уметь видеть сквозь строчки и цифры. А это я всегда умел.
Но ничего не выходит.
С досадой захлопываю последнюю папку, отодвигаю от себя бумаги, и, только подняв голову от стола, обнаруживаю, что за окном уже смеркается. Весь день просидел. Смутно припоминаю, что несколько часов назад в кабинет заглядывал Альберт — наверное, предлагал поесть? Не помню.
Поесть и правда надо бы.
Но я думаю не об этом, а о том, где Аврора.
Поднимаюсь и, помедлив секунду, беру мобильный. Нет, звонить сразу я не буду… сначала проверю дома. Тем более, что долго проверять не понадобится. Стоит выйти в холл, как охрана тут же докладывает, что моя жена ещё не возвращалась.
