Ну разумеется. Всё решено за меня, не так ли? Перебьются!

— Не нужно, — говорю, и собственный голос кажется мне странным, каким-то слишком ровным и чужим. — Я доберусь сама.

— Мне велено… — немного мнётся водитель.

Ну конечно. Мне велено. Тебе велено. Всем велено.

— Я сказала, не нужно, — повторяю, на секунду чуть не потеряв голос.

— Аврора Ро…

— Я заору на всю улицу, — говорю ровно. — Передайте вашему… вашему… шефу, что я уволилась и доеду сама.

Мужчина смотрит на меня пару секунд. Потом, к счастью, отступает.

Я разворачиваюсь и иду прочь от машины. Как удобно и предусмотрительно — приказать проследить, чтобы я добралась куда надо.

Меня чуть не выворачивает от этой мысли.

До метро я дохожу почти на автомате. Не помню, как перехожу дорогу, как спускаюсь по лестнице, как прикладываю карту к турникету — хорошо, что на автомате засунула её в сумку перед выходом из дома. Всё это происходит без меня, отдельно, само по себе. Я просто… словно бы иду внутри собственного тела.

Только на эскалаторе до меня доходит, что я стискиваю сумку так, словно это моя последняя оставшаяся защита.

Разжать пальцы не получается. Да и не хочется.

Ну и чёрт с ней. Имею право держать так, как удобно.

В вагоне, к счастью, не слишком людно. Первые две станции я просто сижу. А вот на третьей меня начинает колотить.

Сначала совсем чуть-чуть. Тонкой внутренней дрожью. Потом сильнее. Тело, видимо, решает, что раз уж я дотащила нас до относительной безопасности, можно перестать держаться.

Я вжимаюсь спиной в сиденье и заставляю себя дышать размеренно. Это просто откат. Это просто… никто не должен ничего заметить. Не нужно мне ничьего внимания. Я не хочу, чтобы до меня дотрагивались. Вообще! Совсем! Никогда!

Эта мысль вспыхивает так резко, что я даже моргаю.

Никогда — это, конечно, слишком.

Но прямо сейчас именно так и ощущается. Только бы доехать до дома. Доехать, закрыть дверь, снять это платье…

Меня снова чуть передёргивает, когда я понимаю, что на мне всё ещё то самое идеально подобранное платье. То самое, в котором не к чему придраться, которое я выбирала так тщательно, чтобы никто не смог отпустить по его поводу какое-нибудь унизительное замечание.

Смешно. Это всё равно не спасло.

В эту секунду меня впервые с момента случившегося накрывает болью не тела, а… внутри головы. Я ведь правда готовилась... и старалась... и надеялась пережить этот вечер…

Дура!

Дура, дура, дура…

Горло сжимает так, что становится трудно вдохнуть. Но слёзы не идут. Истерики тоже нет. Только какое-то непонятное мерзкое ощущение внутри.

Я добираюсь до дома, и уже там, возле двери, на меня накатывает страх, которого почему-то до сих пор не было. Не сразу получается достать трясущимися руками ключи, не сразу попадаю в замок.

Закрываю за собой дверь квартиры и останавливаюсь в прихожей, привалившись спиной к стене.

Тихо. Как же тихо…

Господи боже мой…

Он сделал это. Со мной.

Хочется заплакать. Закричать. Но голоса нет. Я только закрываю глаза. А потом открываю, ставлю сумку на тумбу в коридоре и иду в ванную. Выкручиваю кран в раковине, вода льётся слишком горячая, но до меня доходит не сразу, словно внезапно болевой порог повысился… или понизился… всегда путаю.

Стою, вцепившись пальцами в край раковины, и смотрю, как струя бьёт в белую эмаль. Потом всё-таки делаю воду чуть холоднее.

Не помогает. Ничего не помогает.

Я умываюсь. Раз. Другой. Третий. Потом, почему-то не раздеваясь до конца, лезу в душ прямо в этом проклятом платье, и только когда холодная, тяжёлая от воды ткань неприятно облепляет тело, до меня наконец доходит, что это уже какой-то бред.

Сдёргиваю его через голову с такой злостью, как будто платье во всём виновато.

Белья нет.

От этой мысли меня снова простреливает насквозь, к горлу подступает тошнота. Я опираюсь ладонью о стену, коротко и резко дыша.

Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас!

Потому что если меня сейчас вывернет, это будет уже совсем какая-то дешёвая мелодрама, а я даже в роли жертвы насилия не готова терять достоинство окончательно.

Господи, о чём я вообще думаю?

В какой момент у меня в голове всё настолько сломалось, что я стою голая в собственной ванной после того, как меня только что… а переживаю о том, насколько эстетично выгляжу в процессе… проживания этого?

Выключаю воду. Потом снова включаю. Потом всё-таки заставляю себя нормально встать под душ, смываю с себя всё — макияж, парфюм, остатки этого вечера, запах его кожи, прикосновения, голос. По крайней мере, пытаюсь. Хотя ощущение такое, что ничего не оттирается — ни с тела, ни из головы.

Когда выхожу из ванной, меня уже не колотит так сильно, как в метро. Наоборот. Внутри концентрируется какая-то жёсткая, очень ясная деловитость.

Он знает, где я. Его водитель знает. Его люди, если надо, тоже узнают. Если захочет, он приедет сюда, дотянется до меня в любой момент.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я не останусь здесь. Даже до утра — не останусь. Мне нужно уехать. Куда угодно. Хоть в Питер первым же ночным. Хоть в Тверь. Хоть в Ярославль. На вокзал, в аэропорт, на чёртов автобусный рейс — неважно. Просто уехать. Лишь бы не оставаться сейчас в том же городе, где живёт он.

Кое-как вытираюсь, натягиваю первое, что попадается под руку — мягкие спортивные штаны, футболку, толстовку — и иду в комнату. Открываю шкаф в поисках чемодана, останавливаюсь, внезапно растерявшись. А где он?

Да господи, Рори! Как будто ты не знаешь, где он! Включай мозги! Верхняя полка. Синий, на колёсиках, с немного треснутой ручкой.

Снимаю чемодан, ставлю на пол, дёргаю молнию. Что мне нужно взять? Документы, мобильный, зарядку, смену белья…

На этом месте меня словно бьёт током.

Я замираю перед открытым ящиком комода, тупо глядя на аккуратную стопку трусов и бюстгальтеров, и мне вдруг делается так плохо, что приходится сесть на край кровати.

Дыши, Аврора. Просто дыши. Не хватало ещё впасть в истерику из-за собственных трусов!

Какая же гадость. Какая же… господи… гадость!

Я всё-таки заставляю себя взять вещи. Не думаю. Просто запихиваю в чемодан всё подряд — бельё, джинсы, свитер, зарядку, косметичку, документы. Потом возвращаюсь на кухню за бутылкой воды. Потом снова в комнату. Потом опять в ванную, потому что не помню, выключила ли свет.

Похоже, у меня начинается очень увлекательная игра — «проверь квартиру три раза и всё равно чувствуй себя идиоткой».

Но, может быть, и хорошо, что я двигаюсь.

Пока двигаюсь — не думаю. Не думаю о том, как он смотрел на свои пальцы, испачканные моей кровью. Не думаю о его голосе. Не думаю о том, что он сказал потом. Не думаю о том, что я всё это время, пока шла домой, сидела в метро, открывала ключом дверь, была в той же одежде, в которой он меня…

Нет! Захлопываю чемодан чуть резче, чем нужно. Молния заедает на повороте, и я почти с наслаждением дёргаю её сильнее.

Уехать. Вот что главное.

Подхватываю телефон с тумбочки, открываю приложение с билетами и несколько секунд просто смотрю в экран, не понимая, что именно ищу. Поезда? Самолёты? Автобусы? Мне всё равно, лишь бы подальше.

Палец зависает над строкой поиска, когда телефон вдруг оживает в руке. Резкий звук звонка разрывает тишину так, что я вздрагиваю всем телом, чуть было не роняя мобильный. Сердце подпрыгивает куда-то к горлу, а потом начинает колотиться так быстро, словно я не на кровати сижу, а бегу от кого-то по тёмному лесу.

Боже, не хватало мне только… кого угодно! Феликса! Шантажиста!

Но это…. смотрю на код города и рвано выдыхаю так, что выходит почти что стон. Господи, это Аня! Анька! Сестрёнка моя…

И тут же, нахлынув, приходит ещё одна волна. Я же вообще-то ради неё всё это и затеяла. Ради неё пришла к Феликсу. Ради неё согласилась быть его наживкой, его тенью на благотворительном ужине, лишь бы только её не тронули, не полезли к ней…