Терпкий запах горских трав, красивое платье из сундука мамы, платок на голову, вместо косметики — сок малины на губы и сажа на брови. Я выбегаю на праздник весны. Вся веселая, взбудораженная, непонятно что ждущая… И Он… В национальном костюме. Невозможно красивый…
Как жадно я хватала его образ. Как счастлива была одним тем, что осмелилась вживую увидеть Такого!!! Как наивна я была… Та Дагмара еще не знала, что такое настоящая боль. Она думала, что жизнь — это эти вот закаты, когда солнце, словно раненый барс, уходит за горизонт, оставляя небо в багровых подтеках, и запах дыма от печей, в которых матери пекут хлеб. Что главное — выйти замуж за того, в чьи глаза хочется смотреть снова и снова, родить ему сыновей, каждый день готовить хинкал и, когда все семейные дела сделаны, пить чай с соседками на уютной веранде…
Как наивна была та Дагмара. В ее жизни не было места для нормального житейского счастья… Не родилась она для него… Не родилась для того, чтобы рожать любимому наследников и доставать теплый хлеб из печи… Я возвращаюсь в родное село с чужим именем, с чужим кольцом на пальце, с чужой ненавистью в груди. А внутри, под ребрами, все та же девочка, которая смотрит на эти горы и плачет от их красоты. От этой жестокой, ледяной, пронзительной красоты, которая никогда не врет. Горы не умеют лгать. В отличие от людей… И жестокость они причиняют только заслуженную. Только тем, кто посмел не считаться с их предостережениями… В отличие от людей, в них нет коварства…
Опускаю руку на живот и глажу его. Я хотела бы показать своему сыну мои горы, но… Сулейман даже головой не ведет в сторону той части села, где находятся дома простых смертных, где и наша ныне заброшенная сакля. Его кортеж уверенно мчит в сторону исполина на возвышении, того самого «замка» Кафки, который всем нам служил и страхом, и вожделением, и ориентиром. Родовое поместье, которое Сулейман построил на место такой же обычной, ничем не примечательной сакли своих родителей. Вернее не так, под строительство, конечно же, ушли добрых три улицы, и создающие эту часть села. Просто людей он насильно выдворил из их домов перед тем, как разрушить все под ноль, переселив их в более современные, комофртабельные жилища, которые построил, как благодетель… А потом в принципе определял, как село будет жить… Раньше мне казалось, что все, что он делает — по-настоящему великое и важное… Что он действительно достойный человек, меценат и филонтроп. Сейчас я понимаю, что ничего, ровным счетом ничего из того, что делает Сулейман, не делается им просто так.
— Я хочу пойти в наш старый дом и на могилу бабушки, — это первое, что я говорю ему за несколько часов дороги из аэропорта.
— Не сейчас, — даже не поворачивает ко мне головы, — сегодня вечером мероприятие. Я говорил тебе. Приедем, передохнешь и переоденешься. А завтра я отпущу тебя на полчаса с охраной.
— На полчаса?! Ты о чем говоришь, Сулейман! С какой охраной?! Я у себя на родине!
— Ты больше не тупая босячка, которая бегала по горам, как коза! Ты жена самого Сулеймана Черчесова! Еще и ждешь моего наследника!
Наследника…
А ведь он теперь так стал называть моего ребенка…
И от этой мысли дважды страшнее…
Рука на живот.
Господи, куда заведет меня жестокая дорога судьбы?!
Мы заезжаем внутрь помпезных ворот. По телу мандраж.
Сколько лет я смотрела на этот дом и мечтала, что когда-нибудь сама стану хозяйкой в таком… Бойтесь своих желаний, бойтесь…
Потому что не ведаем мы, что желаем…
Во рту вкус пепла…
То ли это на вершину поднимается чад от печей и кизяка. То ли это просто вкус моей жизни.
— Твоя комната на втором этаже, Дагмара, — говорит мне в спину Сулейман, потому что я не дожидаюсь, пока он поможет мне выйти, а скорее выхожу первая и иду прямо, не оглядываясь.
И здесь снова горькая усмешка. Потому что еще год назад я бы со стыда сгорела, думая, что подумают обо мне домочадцы и прислуга, когда я переступлю порог дома в этом качестве. А сейчас мне плевать. Даже если он меня в ад привезет…
— У тебя полтора часа времени на отдохнуть и переодеться, Дагмара, — продолжает мне в спину своим авторитарным голосом, — платье на кровати.
Прохожу внутрь, собирая раболепные приветствия прислуги.
Они с придыханием сообщают мне, что это спальня хозяйки дома, которая столько лет пустовала…
Краем глаза цепляю Махача и Гамзата, уже прибывших сюда сыновей Сулеймана. Они выходят к нам и тоже кивают сдержанно, невольно опуская глаза на мой живот.
Не фокусируюсь на этой эмоции. Иду прямиком к лестнице. Сколько лет я мечтала сюда попасть, одним глазком взглянуть на этот великий дом, а в итоге… В итоге все здесь мне напоминает склеп…
— Мы уже принесли Вам перекус с дороги, хозяйка. Чтобы и вам, и ребеночку, — лопочет одна из местных жительниц, которая прислуживает здесь. А я ведь помню ее… Это одна из приятельниц бабушки. Хозяйка… Как она сейчас меня называет. От этого почему-то тошно…
— Спасибо, ничего не нужно, — отмахиваюсь ото всех и облегченно выдыхаю только тогда, когда оказываюсь внутри. Но зря… Сердце замирает…
Потому что на помпезной кровати с балдахином и в золоте лежит… Платье моей матери… Он хочет, чтобы я надела его… Господи…
В глазах слезы.
Я выхожу на балкон, снова жадно, до темноты перед глазами хватаю воздух, склонившись пополам…
Я вижу, как ветер гонит по склонам желтые листья. Они кружат, словно в последнем танце, цепляются за голые ветки кустарника, а потом срываются и летят в ущелье, туда, где течет река, которую мы в детстве называли «Молочная» из-за ее белого, ледяного цвета. Она все так же шумит. Она не изменилась. А я изменилась до неузнаваемости. Она свободная, а я в плену… Она может выбирать, а я нет…
Осень в горах — это предчувствие смерти. Закат года, последняя вспышка красоты перед тем, как все затянет белым саваном снега. Я всегда любила это время. За честность... За прозрачность… За то, что в воздухе висит такая тишина, что слышно, как падают иголки с сосен. Сейчас я вхожу в эту осень, как в холодную воду…
Очередной порыв ветра снова бьет в лицо. Он пахнет полынью, прелой листвой и далеким дымом. Он пахнет домом, куда мне даже поехать запретили. Соленые, горячие слезы. Они смешиваются с колючим ветром и стекают по щекам. Я не вытираю их. Пусть. Горы увидят их. Горы запомнят. Горы знают, как я страдала, и они примут меня обратно… Даже такую. Сломанную. Но свою…
Я смотрю на часы Картье на руке. Времени все меньше. В рот кусок хлеба не лезет. Не хочу…
Просто захожу с холода внутрь, чувствуя, как замерзли кисти рук. Как пальцы словно бы не слушаются от этого. Касаюсь ткани — и тоже ничего не чувствую… Откуда у него это платье? Я помню его по фото… Может это просто нечто похожее? Хотя в ситуации с Сулейманом я уже ничему не удивлюсь…
Надеваю платье. Вздрагиваю, глядя на себя в зеркало, когда повязываю платок. Я действительно так сильно на нее похожа… Только сейчас начинаю замечать это сходство… Тогда, когда меня саму у себя словно бы отняли…
Дверь распахивается без стука. Я замираю, видя Сулеймана…
Когда он всматривается в мой образ, сам словно бы меняется в лице. Что-то разглаживается что ли в его мимике, что-то такое, что скрыто в самой душе. Он проходит внутрь и жадно, до алчного безумия впивается в мое лицо…
— Очень похожа, — произносит сипло… — Как ты похожа на нее, Дагмара… — его голос дрожит.
В глазах блеск безумца… Мне страшно… Мне так страшно…
Одно дело — когда рядом с вами злодей. Другое — когда этот злодей еще и одержим…
— Вот теперь все на месте, — продолжает он вещать, ввергая меня в еще большее отчаяние.
Да, сомнений нет. Сулейман сейчас в том месте, где и хотел быть… Копия моей матери, хозяйская спальня, горы… Он закрыл все свои гештальты. Кровью сына, ценой моей свободы…
— Спускайся, Дагмара… Я поеду первым. Нужно проверить готовность к открытию. А ты приедешь в кортеже на отдельной машине. С моими сыновьями.
