— Я могу показать тебе, каково это, — произнес он низким, хриплым голосом. — Если ты хочешь.

— Да, пожалуйста, — ее голос прозвучал сбивчиво; она едва узнала его. — Покажи мне.

Она почувствовала нежную ласку на узах между ними — легкий потяг в груди, будто ее с ним связывали невидимые нити. Она потянулась к ним мысленно, следуя по этим нитям, пока не ощутила его присутствие, принимая его предложение.

В тот же миг она почувствовала вкус собственных эмоций — пряное желание, смешанное с капелькой страха, и при этом сахарное тепло безопасности, ту горькую тоску по тому, чтобы кто-то дорожил ею — всем сердцем, разумом и душой. Она ахнула, приоткрыв губы, и он прильнул к ней, поглощая ее губы, ее язык, воздух в ее легких.

Она испустила сдавленный стон ему в губы и жадно ответила на поцелуй. Они растворились друг в друге — сплетение губ, жадные языки, блуждающие руки; казалось, во всех мирах существовали только она и он. Когда она прижалась к нему, отвечая на поцелуй с исступленным пылом, его собственные защитные барьеры рухнули, и она ощутила его чувства — так, будто сама была демоном: глубокую, давящую скорбь, бездну вины, бушующее желание, стремление угодить…

Он тут же отпустил ее, и его эмоции исчезли. Она чуть было не запротестовала, не желая терять его прикосновения, его чувства, его губы, его самого, но тут он опустился на колени и, обхватив ее бедра, широко развел их в стороны.

Затем он начал оставлять легкие, как перышко, поцелуи на ее бедрах. Она заерзала, но он усилил хватку, удерживая ее неподвижно и не позволяя сдвинуться ни на сантиметр, наслаждаясь каждым мгновением.

— Если мне суждено поклоняться тебе на этом алтаре, Наследница, твоему белью здесь не место.

— Я… — И тогда она начертила в воздухе инкру — ее белье исчезло. Ох уж эта магия снов, как же это удобно.

Его резкий вдох при виде ее, раскинувшейся перед ним, был восхитителен. Он на мгновение замер, глядя на Одру так, будто она была сокровищем, чем-то чудесным.

— Моя королева, — выдохнул он, прежде чем нырнуть вниз, чтобы вкусить ее.

Она ахнула от ощущения его губ, от уверенных, широких движений его языка — движений мужчины, прекрасно знающего толк в искусстве наслаждения. Она вцепилась пальцами в гладкие мышцы его плеч, впиваясь ногтями. Она стонала его имя, подаваясь ближе и сильнее сжимая бедра вокруг заостренных кончиков его ушей.

И он пировал вовсю. Он причмокивал, и лизал, и затягивал ее набухший бутон между зубами, а затем губами, пока она кричала и стонала, а ее тело напрягалось и сжималось так, как никогда раньше. И тогда он на мгновение ослабил свой барьер, позволяя ей почувствовать, насколько сильно ему нравится вкус ее соков — и в тот же миг мир вокруг нее растворился; она действительно была свободна от каждой мысли, от каждой грани своего существа, кроме этого единственного мгновения, этого единственного чувства, когда экстаз молнией пронесся от самого лона к сердцу и кончикам пальцев, а ее мир взорвался каскадом звезд и ослепительных вспышек, пока волна за волной наслаждения обрушивались на нее.

Он продолжал ласкать ее языком на самом пике, крепко держа за ягодицы, впитывая её оргазм так, будто не мог позволить пропасть ни единой капле ее удовольствия.

Когда спазмы наслаждения утихли, а ее тело расслабилось, он поднялся на ноги, подхватил ее на руки и прижал к себе, обвив ее ноги вокруг своего талии. Она уткнулась носом ему в шею, теперь чуть лучше понимая то, что он чувствовал ранее.

Спустя мгновение он опустился на алтарь, и она оказалась верхом на нем. Она откинулась назад, чтобы взглянуть на него, хотя внезапно почувствовала себя застенчивой. Впрочем, в этой бесполезной эмоции не было нужды, потому что он смотрел на нее с благоговением, не поддающимся никаким объяснениям.

Она улыбнулась, притираясь к твердости, упершейся в ее всё еще пульсирующее лоно.

— Не хочешь ли…

Он застонал, прижимаясь лицом к ее плечу.

— Помни, это твой сон. Здесь все вращается вокруг тебя.

— Да, но это не значит, что…

Её часы пробили, разнося звон по всему храму так, будто кто-то раскачивал огромные колокола на смотровой башне.

Она застонала, когда мир сна начал подрагивать и рассыпаться.

— По крайней мере, я вкусила свободы, пусть даже на короткое время.

Он подался вперед, оставляя легкий поцелуй на ее лбу.

— Это я вкусил свободы этой ночью.

ГЛАВА 51

Настойчивый звон часов Одры был словно кинжал, отщипывающий кусочки от ее глубокого, безмятежного сна.

Когда она проснулась, на одно мгновение ей показалось, что в углу комнаты замерла тень — силуэт, напоминающий резкие линии, из которых состоял Заир. Но она моргнула, и угол оказался пустым, холодным и ничем не занятым.

Как и кровать напротив.

Простыни Уайлдер были идеально расправлены, заправлены по углам с ее фирменной, строгой и жесткой аккуратностью.

Одру обдало волной жара. Хорошо, будем надеяться, что Уайлдер ушла пораньше, до того как Одра могла издать какие-нибудь смущающие звуки в том… сне.

Она опустила руку и почувствовала влажность между бедрами; жар вспыхнул внутри от воспоминания о том, что они делали, о его горячих, восхитительных губах на ней, о волнах наслаждения, которые он из нее исторг.

Это был не сон.

И все же, независимо от смущающих звуков, она ощутила внезапное, резкое разочарование из-за отсутствия Уайлдер. Ее секреты были камнями, которые она слишком долго носила во рту, и она была готова выплюнуть их.

Сегодня, подумала она, и это решение прозвучало как лопнувшая струна, снявшая напряжение с ее плеч и груди. Сегодня она расскажет им всё.

Может, и к лучшему, что Уайлдер здесь нет. Она сможет во всем признаться ей, Каллуму и Лотти одновременно.

Она предложит им выбор — даст шанс отправиться вместе с ней в Завуалированное Королевство. Ибо теперь она знала, что медлила слишком долго. По крайней мере теперь, предоставив им этот выбор, они не расстанутся с жизнями из-за халатности зенаидцев, как это случилось с доброй, милой Сершей. Хотя эта боль навсегда останется с ней — страшнейшее следствие ее бездействия.

Каллум, конечно, может разозлиться, что она так долго скрывала это от него, но когда он узнает, что ей предложили выход еще недели назад — шанс сбежать из академии Холивере… он вполне может обвинить ее в смерти Серши.

Одра примет на себя всю тяжесть этого обвинения — она его заслужила.

Смерть Серши была пятном на ее душе; вина — темным, извивающимся существом. Если бы только она заговорила раньше, проявила больше смелости, если бы она оказала друзьям уважение, позволив сделать собственный выбор — возможно, Серша все еще делала бы вдохи. Но бездействие было ядом, и Одра пила его годами.

И если его гнев перекинется с зенаидцев на нее — ну что ж, это того стоило, если означало, что она сможет спасти его, Уайлдер и Лотти от участи Серши.

Она могла дать им этот выбор давным-давно, решить вместе с ними покинуть это место вместе с Заиром.

Если бы она рассказала им раньше, возможно, Серша все еще была бы здесь.

Часы прозвенели снова — безумным, механическим сердцебиением.

Черт.

Вот почему Уайлдер пропала.

Занятия уже начались.

Одра выскользнула из постели, и пол показался ледяным ее босым стопам. Она судорожно принялась искать форму, натягивая самую чистую из тех, что удалось отыскать. Она не смогла сдать одежду в прачечную в прошлый День Святилища, слишком увлекшись поисками правды об обряде. Что ж, она ее нашла, и боги, как же она теперь об этом жалела.

Она бросилась в умывальную — времени активировать согревающие инкры не было, и она плеснула в лицо холодной водой. Холод стал шоком, пощечиной, напоминанием о том, какое наказание может ожидать ее за пропуск большей части занятия.

Она еще ни разу не пропускала уроки — но по проступкам других адептов знала, что каждое наказание подбиралось для каждого индивидуально.

Она поспешит на занятие, примет любую ужасную карательную меру, которую придумает для нее Хайл, а затем на перемене во всем признается друзьям.