Ей следовало бы праздновать вместе с остальными адептами Арканы. Освоение каждой заданной инкры, каждого урока было жизненно необходимо, если она хотела продержаться достаточно долго, чтобы вернуться домой. Любая радость от сотворения своего первого заклинания затмевалась тем фактом, что она сделала все неправильно; цена оказалась болезненной, причем в буквальном смысле.

Одра больше всего на свете хотела разделить праздник со своей подругой. Уайлдер казалась прирожденной инкраманткой. И было несправедливо, что неудача Одры омрачала успех Уайлдер.

Но Одра отпразднует с ней позже; ей было жизненно необходимо осмотреть свои пальцы — они горели так, будто их все еще лизало то холодное пламя, — чтобы убедиться, что она не повредила их навсегда. Иначе ей пришлось бы отправляться в крыло целителей и все объяснять. Меньше всего на свете Одра хотела признаваться кому-либо в Холивере, что ее инкра оказалась отклонением, чудовищным искажением того, чем она должна была быть.

Поэтому она бросила Уайлдер быстрое поздравление, сослалась на причину и убежала.

ГЛАВА 25

Коридор был забит адептами из всех гильдий, спешившими на занятия или обратно — у ближайшей уборной выстроилась очередь прямо до дверей.

Тьма ее побери, в конце этой очереди стояла Лотти и вовсю махала ей рукой.

Капля пота скатилась по спине, несмотря на то, что Одра чувствовала себя холоднее, чем когда-либо в жизни. Воздух сгустился, казалось, разбух вокруг нее, навязчиво прилипая к лицу и отяжеляя волосы. Она судорожно вздохнула, пытаясь глотнуть воздуха.

Одна.

Ей нужно было побыть одной.

В каком-нибудь месте, где не толпятся адепты, ученые или жрицы.

Прижав руку к груди, с глазами, которые уже щипало от подступивших слез, и сердцем, трепетавшим в ребрах испуганной птицей, Одра резко развернулась и толкнула боковую дверь, которая, судя по заученной ею карте, должна была вести в подвал.

Она надеялась на уборную, но больше всего на свете ей требовалась минута уединения.

Стоило двери закрыться за ее спиной, как воцарилась благословенная тишина.

К тому времени, как она спустилась по лестнице, она все еще скрипела зубами от боли, но дыхание уже не было поверхностным и прерывистым.

Лестница вела вовсе не в просторный подвал, а в слабо освещенный коридор, пахнувший землей, сыростью и гнилью.

Окинув все взглядом, она, не будь ей так больно, возможно, даже улыбнулась бы. Этот уровень чудесным образом пустовал — ни адептов, ни ученых, ни жриц.

Хотя совсем пустым он не был.

Одра споткнулась, когда из двери в конце коридора кто-то вылетел.

Высокий мужчина, двигавшийся быстро и направлявшийся прямо к ней.

У Одры перехватило дыхание, а в голове закружились лихорадочные мысли. Это пространство наверняка было запретным для адептов… Станет ли он допрашивать ее или отчитывать? Прикажет вернуться наверх? Опасен ли он?

Черт. С чего это она так запаниковала? Зачем вообще решила уйти куда-то в одиночку?

Вырастая в Солт-Холлоу, еще до того, как она выучила буквы, она знала: для девочки быть одной означало избегать того, чтобы тебя застали врасплох.

Здесь казалось перевернутым, ненадежным любое инстинктивное чувство, которому она привыкла доверять. Любая уверенность в себе выбивалась из нее с каждой проходящей минутой, пока она была заперта в этом месте.

Одре пришлось осознанно бороться с желанием замереть, прижаться спиной к стене или развернуться и помчаться обратно по ступенькам на главный этаж — к толпе адептов.

Она подавила все порывы. Ускорила шаг, гордо вскинула подбородок и изобразила походку человека, который прекрасно знает, куда ведет этот коридор, походку того, кто и должен здесь находиться.

Когда он приблизился, она разглядела серый мундир и брюки, потрепанные сапоги. Это был садовник, чьи руки были доверху нагружены коробками, а каблуки громко стучали по черному каменному полу.

Она уже приготовилась поприветствовать его, кивнуть или улыбнуться, но он пронесся мимо, даже не взглянув на нее.

Наверное, у него было куда больше важных забот, чем проверять, находится ли какая-то адептка там, где положено. Это забота патрулирующих периметр стражников, которые обходят ограждения при любой погоде; ученых, отмечающих присутствие каждого адепта в начале каждого урока; и административных отделов академии, снабдивших их часами, отслеживающими каждый шаг.

Кстати говоря… Она отвела запястье от груди, поморщившись от пронзительной боли, вызванной малейшим движением. Часы! Они бы уже зазвонили или нагрелись, окажись она там, где ей быть не положено. И тем не менее они мерно тикали, а цепочка висела свободно и прохладно.

Когда мужчина исчез на лестнице, ведущей на верхние уровни, Одра побрела дальше. Боль не утихала; теперь казалось, что в ее крови кристаллизовался изморозь.

Здесь было так много комнат — вбитые в каждую дверь оконца показывали, что в основном они завалены сломанными партами, пустыми напольными подсвечниками, грифельными досками и полками с постельным бельем, формой, пергаментом и прочими припасами для сотен адептов. Этот уровень, судя по всему, в основном служил хранилищем. Она уже собиралась распрощаться с надеждой отыскать уборную, когда наконец заметила знакомую табличку.

Ледяная дрожь пробрала ее до костей, когда она шмыгнула внутрь. Здесь стоял жуткий холод, резко контрастировавший с утепленным коридором.

Она быстро проверила все кабинки — все пустовали. Одра заперла дверь и повесила ремень сумки на крючок, прикрепленный к стене. Лихорадочными, резкими движениями расстегнув пуговицы на обоих рукавах, она закатила ткань повыше на предплечья.

Она повернула вентиль; из рифленого серебряного крана в мраморную раковину хлынула вода — но стоило холодной воде коснуться пальцев, как она взвизгнула, отдернув руку и прижав ее к груди. Все еще не привыкшая к водопроводу и магии, измученная болью, она забыла включить нагревательный элемент. Она нажала на покрытый инкрой рычажок рядом с краном, пока вода не потекла теплой, а затем надавила еще несколько раз, прибавляя жару, пока из раковины не повалил густой пар, заполняя уборную. Медленно она опустила пальцы под горячую струю.

С ее губ сорвался стон боли, но она стиснула зубы и преодолела этот первоначальный ожог, прогоняя желание вытащить пальцы из потока воды.

Они болели как на воздухе, так и под водой. Это, по крайней мере, шло на пользу.

Наверное.

Вода в раковине закружилась черно-серыми разводами, когда сажа смылась с кожи, а слив засорялся медленно. Одра смотрела на это, сосредоточившись на водовороте, вращении и завихрениях жидкой темноты — отвлекаясь от пронзительной агонии по мере того, как ее пальцы оттаивали.

Пар оседал на ее щеках и ресницах мелкими капельками воды. Одра моргала, сгоняя их, и сосредоточилась на своей руке.

К тому времени, когда вода стала прозрачной, боль утихла, превратившись в терпимый, почти утешительный ожог.

Она с облегчением выдохнула, расправляя и шевеля пальцами — от них поднимались струйки пара, до того холодным был этот туалет. В академии всегда сквозило, стоял холод, но при таком скоплении людей и зажженных каминах это обычно удавалось терпеть, а подвальный коридор, находясь под землей и будучи изолированным так, как не был изолирован остальной Центральный Корпус, казался почти теплым.

Как только пальцы зашевелились без заметного дискомфорта, Одра перекрыла кран и сквозь пелену пара потянулась за полотенцем, чтобы вытереть руки.

Ее рука сжала пустоту.

Она что, снова галлюцинировала, или полотенце сместилось — сдвинулось с места? В комнате стоял пар, но не настолько плотный, чтобы она не могла разглядеть, где именно висела сложенная ткань на перекладине.

Она протянула руку дальше, пытаясь ухватить полотенце, и на этот раз отчетливо увидела, как оно качнулось — словно обладая собственной волей — на другую сторону стержня, куда, как она была уверена, его повесили изначально.