Ей хотелось крикнуть им, чтобы они бежали, бежали прочь, потому что она не могла рисковать и снова открывать рот, она не способна была контролировать эту силу, эту субматерию, сочащуюся с ее ладоней.

Они были слишком близко, слишком близко — она попыталась замотать головой, предупреждая, чтобы они уходили.

Но тут послушницы набросились на них, сбив ее друзей с ног. Даже Каллум, здоровенный Каллум. Ее друзья никак не ожидали, что послушницы столь искусно владеют магией; они не рассчитывали, что связывающие заклинания окажутся настолько непреодолимыми. Одра испытывала смесь страха за друзей и облегчения от того, что они оказались на безопасном расстоянии от нее.

Одре пришлось отвести глаза, когда ее магия сгустилась, слилась воедино, сконцентрировалась и устремилась прямо к Верховной Магистре Силесте, которая как раз отдавала приказ забрать Твилу и отправить ее к медиписцам. Но для Верховной Магистры Силесты было уже слишком поздно, и хотя в душе Одры шевельнулось облегчение от мысли, что Твила будет спасена и выживет, ее магия была непреклонна и жаждала забрать чью-то жизнь сегодня.

Верховная Магистра Силеста испустила пронзительный, полный ужаса крик, увидев надвигающуюся темную, извивающуюся массу, и подняла руку, чтобы начертить защитные инкры — но Одра каким-то внутренним чувством знала, что ни одна инкра, которую попытается сотворить женщина, не сработает против ее силы.

Она поглотит Верховную Магистру без остатка.

Но тут жрицы накинулись на нее, как стервятники на падаль, и хотя она попыталась приказать магии вернуться к ней, чтобы обратить ее против жриц, та полностью проигнорировала ее приказ.

— Вернитесь, вернитесь ко мне, — всхлипнула Одра, а сердце ее колотилось от страха.

Верховная Магистра была злом, да, и заслуживала наказания за то, что причинила боль Твиле, помимо тысяч других бед, принесенных каждому человеку здесь, но именно жрицы, Хор Эха, — вот от кого Одре сейчас была нужна защита.

Темное облако окружило Верховную Магистру вращающимся кольцом, похожим на торнадо. Мгновение — и тьма сжалась. Хари вместе с другими учеными попытался загородить Верховную Магистру, чьи полные боли и агонии крики эхом разнеслись по всему двору.

Теперь Одра снова перевела взгляд на жриц. Они уже окружили ее со всех сторон: безумные глаза, рты скривились в жадных, хищных улыбках, подолы их одежд измазаны грязью, и кольцо вокруг нее неумолимо сжималось.

— Оставьте меня в покое! — закричала Одра, взмахнув рукой и поворачиваясь на месте, чтобы все они оставались в поле ее зрения. Боги, Заир, ну где же Заир? Он был ей нужен. Он был нужен ей здесь. Она принялась вычерчивать инкру.

— Наконец-то наша Наследница, сестры, — запели они хором. Их сияющие блеклые глаза были последним, что увидела Одра, прежде чем что-то острое врезалось ей в висок, и мир благополучно погрузился во тьму.

ГЛАВА 52

ЗАИР

— Ты ведь не собираешься подчиняться приказам короля Андре? — сказала Ивара.

Ивара стояла у дровяной печи, мука припорошила одну ее круглую щеку и передник, который они все делили на всех. Длиннопалая изящная рука крепко сжимала письмо от короля — приказ, требующий, чтобы она помогла Заиру оборвать жизнь Наследницы, иначе она рискует лишиться собственной.

Зная, что Заир слаб и может дрогнуть, король разослал письма каждому члену его Орды.

Судя по всему, Ивара и Рук ждали, пока он проснется. Им не пришлось долго сидеть в засаде; Заир не смог оставаться в постели долго — не после той ночи, что у него выдалась.

Он отправился в храм в последний раз — перед тем, как убить ее. Он не позволял себе надеяться, что она появится, и все же, когда она пришла, облаченная лишь в кружевную ночную сорочку… он напрочь лишился рассудка. Он был не в силах сдержать себя, не мог удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Ему было несложно убедить себя в том, что он может сделать для нее хотя бы одну вещь.

Заставить ее почувствовать себя желанной, свободной, прежде чем настанет утро и ему придется покончить с ее жизнью.

Это было лучшим и худшим из того, что он мог сделать — отведать ее, почувствовать ее. Услышать те восхитительные звуки, которые она издавала, пока он доставлял ей удовольствие. Ее эмоции… возбуждение, нужда, страсть — они действовали как наркотик. Его сердце ныло при мысли о том, что если он выполнит приказ отца, то больше никогда не вкусит их, да и не узнает, какими на вкус могут быть другие ее эмоции… он мог лишь воображать, какими бы стали такие дары, как доверие или любовь с ее стороны.

В ту же секунду, когда он проснулся — словно одержимый наркоман, он вернулся к ней. Последовал по их связи прямо к ней в комнату. Позволил себе мгновение полюбоваться ею, избавившись от ее дерзких речей и осуждения, от ее постоянного недоверия, отравляющего воздух. Он смотрел на ее фигуру, на ее мягкие губы, вкус и ощущение которых теперь знал наверняка, на ее ресницы, отбрасывавшие тени на щеки. Мучился вопросом, как он отнимет у нее жизнь, когда она пылает так чертовски ярко. Когда она сияет ярким пламенем — маяком, водруженным высоко на вершине горы, а он — жалкий мотылек, влекомый к ее свету, готовый скорее сгореть в ее огне, чем жить без него.

Наконец, когда она начала шевелиться, ее веки затрепетали, а губы сложились в хмурую гримасу — не он ли стал причиной этого недовольства? — испугавшись, что она заметит его, он потащил себя обратно в свои холодные, темные покои. В одиночестве.

В таком безумном одиночестве.

Он никогда прежде не испытывал ничего подобного: это жгучее одиночество было настолько осязаемым, что резало его по живому, рвало на клочки. Когда он был не с ним… ему казалось, будто он проживает полужизнь по сравнению с тем сиянием, когда они были вместе.

Он вылез из-под одеяла, словно призрачный мертвец, натянул доспехи — матово-черный металл был ему до боли знаком, руки скрепляли детали по памяти, ибо он не присутствовал здесь по-настоящему, никогда больше не сможет присутствовать по-настоящему, ведь его мысли постоянно, неизменно были с ней.

Он проигнорировал свой собственный меч, потянувшись вместо него за оружием Кила — Клинком Теней.

Это оружие было выковано для демонического наследника из чистейшего темного обсидиана самим Богом Ночи. Его передавали из поколения в поколение от одного королевского наследника к другому, чтобы оно помогло Наследнику Цикла в час их триумфа. Клинок впитывал в себя сам свет, даже когда мерцал, переливаясь внутренней темной силой.

Когда Кил был жив, Заиру не позволяли даже прикасаться к этому оружию.

И теперь оно оттягивало руку, словно свинцовый груз, становясь еще тяжелее от того, для чего ему было суждено его использовать. Не для победы, как подобало бы его брату, а для удара в спину — величайшего предательства.

Предательства самого себя, своего народа и ее.

Он убрал клинок в ножны и вышел за дверь.

Он никак не рассчитывал на то, что Ивара и Рук будут ждать его на кухне.

И теперь он стоял, тратя драгоценное время на споры с ними.

— Уже слишком поздно, Рук, — просипел Заир хриплым голосом. — У меня есть приказ.

— К к черту приказы короля Андре, — отрезал Рук. — Пророчество должно быть на первом месте. Она должна быть на первом месте.

— Пророчество умерло вместе с Килом, — прорычал Заир, проводя большим пальцем по губам. — Мы убьем ее, Цикл прервется, фейри будут голодать. Таков запасной план. Он лишает фейри их главного оружия.

— А как же твой долг, Принц? — мягко, но твердо спросила Ивара. — Приказ короля — это одно, но твое сердце кричит против этого. Ты не сможешь скрыть свое желание от меня, знающей тебя дольше всех, — и от нашего Бога Ночи, который наверняка выступил бы против этого.

Заир отвернулся от их пытливых взглядов, в его глазах вспыхнула ярость.

— Не смейте говорить о богах или сердцах. Мой долг — перед моим народом. И мой долг — покончить с ее жизнью утром, — прошептал он, едва ли способный снова встретиться с ними взглядом или говорить из-за душившего его стыда. — Это была моя идея, помните?