ГЛАВА 54

Грубые руки вырвали Одру из сна.

С мрачными лицами Эхо действовали с безжалостной эффективностью.

Одра сопротивлялась, скрипя зубами, но ей в рот затолкали кляп, грубая ткань которого отдавала пылью и благовониями. Веревки впились в запястья, а на голову опустился тяжелый мешок, погружая ее в удушающую темноту. Паника царапала изнутри, угрожая полностью подавить ее чувства, но она заставила себя подавить ее. Она не собиралась доставлять им удовольствие видеть ее ужас.

И ей нужно было сберечь силы.

Ее выволокли из храма и бросили на пол ожидающей повозки, настолько густо усыпанной инкрами, что у нее зачесалась кожа и защипало в глазах.

Путь слился в череду толчков и мерного пения жриц, возносивших молитвы своим богам. Одра попыталась отгородиться от их голосов, сосредоточившись вместо этого на стуке колес о дорогу, считая обороты, прислушиваясь к покачиваниям повозки — к чему угодно, лишь бы сохранить видимость контроля. Ее мышцы кричали от протеста против неестественного положения связанных конечностей, но она терпела, берегла силы, и наконец, к ее облегчению, руки и ноги онемели.

Одра попыталась достучаться до Заира, взмолиться о помощи, но это было бесполезно; в дерево повозки были вплавлены инкры, точно так же как и в камень храма. Она не могла до него докричаться, и он никак не мог узнать, что она нуждается в нем.

Она была одна.

Плечи и колени Одры ныли от этого неестественного положения, но она не боролась, не брыкалась и не пыталась освободиться от пут; она отдыхала столько, сколько могла, экономя силы и выжидая момент.

После целой вечности повозка наконец резко остановилась.

Те же изможденные, когтистые руки, что были так грубы прежде, теперь обращались с ней с пугающим благоговением. Мешок стянули, и Одра тяжело прислонилась к Найре, моргая от слепящего зимнего солнца. День стоял ясный и холодный, на небе не было ни облачка.

Боги не позволили бы ничему заслонить им обзор на их долгожданную добычу.

И вот оно перед ней. Жертвенный алтарь Одры — такой непохожий на каменную плиту в обсидиановом храме, где Заир поклонялся ей на коленях всего две ночи назад.

Дерево заслоняло собой весь мир, являясь титаном из дерева и магии.

Его ствол был узловатым чудовищем, каждый дюйм которого был испещрен шрамами и вырезанными инкрами, залитыми кровью, а ветви тянулись к небу, словно руки просителя. Это дерево не сбросило листья сто лет назад, когда наступила осень; оно дерзко распустило их — тошнотворно-кроваво-красные листья мерцали и колыхались на ветру.

Сама масштабность этого зрелища захватывала дух, внушала благоговейный ужас и леденила кости. Но больше всего оно вызывало отвращение.

Одра обычно терпеть не могла видеть исцарапанные деревья — молодые влюбленные в Солт-Холлоу часто вырезали на стволах свои инициалы, это был наивный, хоть и ошибочный акт любви, оставляющий дереву неизлечимую рану.

Но это дерево… неужели оно всегда было таким зловещим? Она не могла представить себе время, когда оно могло быть добрым или хотя бы обычным, безобидным деревом. Не тогда, когда сочащийся из его ствола сок напоминал плачущую, гноящуюся рану столь яркого, похожего на кровь багрового оттенка.

Ветерок изменил направление. Прорвав завесу приторного гниения и зловонной заразы, до нее донесся резкий запах железа. Одра прижала руку к рту и носу, чтобы этот запах не вызвал у нее тошноту. По ее рукам и затылку побежали мурашки.

Этот сок… он не был похож на кровь — это и была кровь.

В какой-то момент, после бесчисленных жертвоприношений богам веридийских фейри, дерево перестало быть частью чудесной жизненной силы земли и превратилось в монумент извращенному злу. Чем бы оно ни было прежде, теперь его присутствие источало злобу и тьму, и оно жаждало ее крови; она физически ощущала его плотскую жажду, его ненасытное алкание.

Оно будет пиршествовать за счет ее жизни, и сделает это с радостью.

Содрогнувшись, Одра отвернулась от дерева и окинула взглядом лес. Вокруг не было ничего, кроме его отпрысков — уменьшенных, изуродованных копий этого дерева — и шести безмолвных, бдительных Эхо.

Ей было страшно.

Ей было до жути страшно.

Она закрыла глаза и потянулась к невидимой связи, но это место проведения ритуала — что-то в его развратной ауре — блокировало ее связь с Заиром. Как и в храме, как в повозке, она не могла до него достучаться.

Позвать на помощь было невозможно.

Никого, кто мог бы ее спасти.

Никого здесь, кроме жриц, внушающего ужас извращенного подобия дерева и веридийских богов, способных услышать ее крики.

— Зри Вековечное Дерево, Одра. — Голос Найры был приглушенным и благоговейным. В ее глазах блестели слезы, когда она смотрела на дерево. — Здесь ты исполнишь свое предназначение. — Она опустила взгляд на Одру, и ее лицо исказила тошнотворная улыбка. — Это венец твоей жизни, твое высчайшее величие; радуйся тому, что тебя избрали.

Одра встретила взгляд Найры, ее глаза пылали вызовом.

— Не вам указывать, в чем мое предназначение.

Улыбка Найры не дрогнула.

— О нет, на то воля богов.

— Нам развязать ее? — спросила одна из Эхо.

— Да, пожалуй. Я мечтала об этом моменте, видела его в видениях, и она не сможет сбежать, как бы ни старалась. Ритуал пройдет успешно, сестры, — произнесла Найра.

Путы на руках Одры разрезали, и она зашипела, разминая онемевшие конечности — кровь приливала к ним, покалывая кожу тысячами невидимых иголок.

— Иди же, дитя, навстречу своему величию.

Притворившись покорной, она последовала за жрицами, осторожно ступая по вздутым корням, которых боялась касаться даже подошвами ботинок, и клочкам мертвой, промерзшей поросли.

Каждый шаг был выверен, каждый ровный вдох — обдуман.

Агнец, добровольно идущий на заклание.

— Начнем же, сестры. Сегодня ночью мы пируем.

Жрицы затянули песнопение. Найра извлекла из-под одежд острый изогнутый ритуальный нож.

— Встань на колени, Одра, принеси себя в жертву богам.

Жрицы взяли ее в круг, переступая через вздутые корни Вековечного Дерева; взгляд Одры неотступно следовал за клинком, который теперь светился от вырезанных инкр, не выпуская лезвие из виду.

Наконец Найра остановилась за ее спиной, повернув лицо Одры так, чтобы она смотрела вверх, в небо.

Страх неистовствовал внутри нее. По спине, несмотря на холод, катился пот.

Она попыталась, но не смогла замедлить биение сердца или унять дрожащие пальцы. Вот и все; сейчас или никогда.

Песнопение усилилось, переходя в крещендо, и она почувствовала, как острие ножа прижалось к ее горлу. Сколько наследниц стояло вот так на коленях? Тысячи, догадалась она — все они были выращены жрицами, их разумы с самого рождения калечили, заставляя видеть в себе лишь игрушку в руках богов, не более чем агнца, предназначенного для заклания на алтаре жадности.

Она не могла этого сделать.

Ей следовало сдаться. Сдаться и отступить.

Она была истощена.

Донельзя одинока.

До безумия испугана.

Одра, моя дикая девочка, когда тебе страшно, ты должна бороться… Бороться просто вопреки своему страху.

Голос ее матери.

Она почувствовала нежное прикосновение Айши вместо болезненной хватки жрицы. Ей была нужна мать; она хотела, чтобы та была здесь, рядом. Ей хотелось проснуться от этого кошмара, прибежать к маме в постель, чтобы та спела ей колыбельную и прогнала страхи.

Но ведь та была здесь, с ней, верно? Мать вкладывала столько любви и силы в Одру каждый день своей жизни, и теперь, даже сейчас, в другом измерении, спустя месяцы после своей смерти, Одра чувствовала ее, слышала ее.

Бороться просто вопреки своему страху.

Она справится, она переживет это, потому что Хор Эха отнял у нее так много, но отнять ее злость они не смогли.

Одра закрыла глаза и затянула ту самую песню протеста, которую она горланила вместе с толпой разъяренных женщин на площади Солт-Холлоу целую жизнь назад. Она затянула мелодичную балладу гнева, неповиновения и надежды.