Она скрестила руки на груди, пытаясь скрыть мурашки, побежавшие по ее предплечьям. — Здесь холодно. — Мурашки были вовсе не от холода.

— Только в этом странном промежуточном пространстве. Обещаю, здесь не везде холодно — зимой в некоторые дни бывает даже вполне тепло.

— Думаешь, это мой разум заставляет его казаться холодным? Словно мое представление о том, что такое Завуалированное Королевство… проявляется прямо во сне?

— Если за этот сон отвечаешь ты… мне интересно… Могла бы ты сделать так, чтобы здесь произошло что угодно?

Она невесело и горько усмехнулась.

— Даже в собственных снах я ничем не могу управлять как следует.

— Посмотри на меня.

Она засомневалась.

— Одра. Посмотри на меня. — Это был приказ.

Она не могла объяснить, почему прислушалась к нему, почему согласилась, но обнаружила, что поворачивается.

Он стоял так близко, что она уперлась взглядом в его грудь. На этот раз он действительно спал по-настоящему. На нем не было рубашки — только низко сидящие льняные штаны, завязанные на талии тесьмой. Она заставила себя не замечать его рельефные грудные мышцы, изгибы и впадины мышц живота или ту тонкую дорожку волос, ведущую вниз…

Она прокашлялась.

— Ты наконец-то выбрал обличье.

— Здесь мне трудно себя контролировать — требуется время, чтобы успокоиться. Посмотри на меня.

Забытые боги, она изо всех сил старалась этого не делать.

Он согнул палец, поддевая ее за подбородок.

— Посмотри на меня, Одра, — настоял он.

У нее не было иного выбора, кроме как позволить ему приподнять ее голову. Его взгляд блуждал по ее лицу, впиваясь в нее, словно он не видел ее целую вечность.

А ведь он видел ее всего лишь несколько часов назад в таверне.

— Чего ты хочешь? — прошептала она. — Почему я здесь?

— Ты сама позвала меня сюда, Одра. Это твой сон. Чего ты желаешь?

— Я хочу… — Слова застряли у нее в горле.

Чего же она хотела? Забытые боги, она сомневалась, что кто-либо вообще спрашивал ее об этом. Ни разу за всю ее жизнь. Ее родители — вот кто постоянно чего-то от нее требовал, Эмире так много нужно было от нее, даже Фиэра просто знала всё сама — ей никогда не приходилось спрашивать.

А потому…

У нее не было для него ответа.

И она выпалила первое, что пришло в голову:

— Я хочу быть свободной.

Он кивнул, будто ее желание имело глубочайший смысл.

Его взгляд соскользнул к ее губам, задержался на них, а затем снова поднялся, встречаясь с ее глазами.

— Я не могу подарить тебе свободу, но могу сделать так, чтобы ты почувствовала себя свободной, пусть даже на одно мгновение.

— Как? — Ей не хватало дыхания.

— Я могу заставить тебя забыть о всех твоих обязанностях, о каждой давящей мысли, о каждой удушающей тревоге.

— Почувствовать себя свободной… Я бы даже…

Соблазнительная ухмылка тронула его губы.

— Тебе не придется думать, тебе нужно только чувствовать.

Ночь передышки… ночь свободы. Это ведь то, что всегда обещают демоны, не так ли? И все же за этим всегда кроются требования, подводные течения их собственных желаний.

Но какое ей дело? Это всего лишь сон. Ее сон.

— То, что происходит здесь, не имеет значения, верно? Это ведь не наяву?

— Это настолько реально, насколько реальным ты сама это сделаешь.

Одра открыла рот, чтобы ответить, но обнаружила, что с трудом связывает слова, пока его рука оставалась под ее подбородком, однако теперь он сменил хватку, ослабил ее и мягко погладил вдоль ее челюсти.

От этого простого прикосновения по коже снова побежали мурашки.

Когда в последний раз мужчина прикасался к ней подобным образом?

Никогда.

Ее первая близость была с посетителем постоялого двора — сыном купца. Он был добр, и ей нравилось, как лучились морщинки в уголках его глаз, когда он улыбался, поэтому она пригласила его в сарай. Она так боялась быть пойманной, что вся забава продлилась меньше пятнадцати минут. После этого были еще несколько других… молодые юноши и девушки, которые приходились ей по душе… Она их не знала и больше никогда не видела… Они были лишь мимолетным отвлечением.

А затем появился Шей, когда Фиеры не стало — оба оплакивали подругу по-своему. Их сближения были неловкими, суматошными, ни у одного не хватало времени или даже желания по-настоящему изучить друг друга, с трепетом беречь эти украденные у давящих обязанностей минуты; каждый раз всё казалось почти безличным, сделочным.

Но прикосновение Заира было чем-то… совершенно иным: то, как подушечка его пальца, покрытая мозолями от тяжелой работы — что так не вязалось с ухоженным образом благородного принца, который он носил днем, — мягко скользила вверх и вниз по ее челюсти, как его пальцы ласкали ее горло, касаясь обнаженной в глубоком вырезе сорочки ключицы.

Тогда он обхватил ладонями ее затылок, его пальцы нежно скользнули между ее косичками, и поднес вторую руку, чтобы зеркально повторить это движение. Он слегка надавил, так что она откинулась еще дальше назад, а ее губы приоткрылись.

Они простояли так мгновение или целую вечность, их дыхание смешивалось в ледяном храме, но между ними волнами поднимался жар.

— Я мог бы подарить тебе одну идеальную ночь, Одра. Ты позволишь мне?

— Я… — Ее сердце выбивало барабанную дробь в груди.

Он закрыл глаза, его ноздри раздулись, когда он сделал глубокий, медленный вдох.

— Я чувствую вкус твоего возбуждения — и он… божественен.

Щеки Одры должны были вспыхнуть от смущения — никто и никогда не говорил ей ничего подобного, но вместо этого ее лоно запульсировало и запело в ответ, словно стремясь заявить о себе во весь голос. К тому же, зачем краснеть, если это всего лишь сон? Она ведь выпила эликсир…

Он застонал и подался ближе, прижавшись лицом к ее горлу.

— Твой запах следовало бы запретить законом — совершенно немыслимо, как прекрасна каждая твоя эмоция… но эта конкретная… об этом слагают стихи поэты.

У Одры подкосились колени, и его хватка усилилась, теперь практически удерживая ее на весу.

Ее глаза трепещут и закрываются.

— Если… если это на самом деле не имеет значения… может быть, мы могли бы притвориться, хотя бы на эту ночь…

Это было всё, что ему требовалось. Он прорычал, его руки обвились вокруг ее бедер и приподняли ее так, что она устроилась на каменном алтаре, а ее ноги раздвинулись словно сами собой, и он торжественно ворвался в это пространство, прижимаясь к ней, между ее бедер.

Его руки снова вернулись в ее косички, будто привлеченные магнитной силой, и он снова прижался лицом к ее шее, вдыхая ее аромат. Ее… эмоции.

Она обвила ногами его бедра, вцепившись в его мускулистые ноги. Его плоть пульсировала под брюками, прижатая к ее насквозь промокшему лону.

— Что ты чувствуешь? Каковы мои эмоции прямо сейчас?

Его дыхание щекотало ей горло, его губы касались ее кожи, и она задрожала от удовольствия.

— Ты чувствуешь себя в безопасности здесь, в моих объятиях, хотя это тебя и смущает. Твои эмоции колеблются между желанием и изумлением от тех чувств, которые я пробуждаю в тебе, несмотря на то, что я не касаюсь нигде, кроме твоих волос… — Он сжал ее волосы в кулаке и собрал их позади головы, убирая с дороги; она едва ли не замурчала от напряжения, заставившего ее кожу на голове покалывать, а тело воспламениться. — И твоего горла… — Он оставил поцелуй на ее шее, провел зубами по всей ее длине, слегка задев ключицу клыками.

Она испустила стон.

Его тело дернулось от этого звука, и он ответил низким рычанием.

— Я буду как голодный человек до конца своих дней, теперь, когда я отведал вкус твоего желания. Все остальные эмоции задушат меня, станут пеплом на моем языке.

В своей жизни она еще никогда ни о чем так не тосковала, как о поцелуе. Пряный, головокружительный аромат его кожи, масла в волосах, виски на дыхании; она была готова заплакать, если не получит хотя бы капельку его вкуса.