— Эмайр! — позвала Одра в сумрак конюшни, наслаждаясь скептическими взглядами, которые лошади бросали на нее за нарушение их покоя. Ближайший к ней конь, крупный вороной жеребец, забил копытами и фыркнул на нее. — Прости, дружок, у меня для тебя нет угощения. — Она погладила его по морде. Кому же принадлежал этот великолепный зверь? В конюшне обычно стояли ослики, козы, старые клячи да время от времени повозки, доверху набитые краденым добром.

— Эмайр! — окликнула она его снова. Ее приемный братишка наверняка спал на сеновале. Отец «нанял» этого юного беглеца конюхом два года назад. Он бросил один взгляд на порезы мальчика, на следы от синяков и тут же предоставил ему эту должность. У Эмайра была своя комната в их семейных покоях, но счастливее всего он чувствовал себя в конюшне.

Одру это вполне устраивало, за исключением тех случаев, когда он забывал прийти в дом поесть.

Только она набрала воздуха, чтобы позвать его в третий раз, как Эмайр высунул голову из-за края сеновала. Он был мал для своих лет, с копной непослушных кудрей, а в последнее время у него над верхней губой пробивался едва заметный пушок усов. Увидев ее, он ухмыльнулся и с легкостью съехал по лестнице вниз.

Его улыбка стала виноватой, когда он заметил завернутый сверток в ее руке.

— Оди, я же собирался зайти позавтракать, честное слово, — заверил он, протирая сон в своих теплых карих глазах.

— М-м. Завтрак подавали несколько часов назад.

Он жадно взял у нее хлеб и вцепился в него с той яростью, на которую способны лишь растущий паренек да дикая кошка.

Одра сузила глаза и уперла руки в бока с наигранной строгостью.

— Тебе лучше зайти к ужину. Пожалуйста, не оставляй меня снова ужинать в компании одних лишь постояльцев?

Его ответ был заглушен огромным куском хлеба во рту, но кивка было вполне достаточно.

Она взъерошила его густые кудри, вытащив оттуда соломинку, и ободряюще улыбнулась, прежде чем направиться обратно к трактиру.

— И у тебя грязь на верхней губе; не забудь как-нибудь умыться!

Его приглушенные протестующие крики затерялись в порывах сильного ветра, дующего со стороны моря.

Одра обошла мозаику мамы, проскользнула через парадную дверь и направилась прямо к лестнице.

По воле невероятного чуда ей действительно удалось подняться на три пролета лестницы, преодолеть всю длину коридора, закрыть и успешно задвинуть задвижку на двери своей комнаты, и при этом ни один постоялец ни о чем ее не попросил. Никаких требований принести свежие полотенца, или ключ от лучших купален, которые они держали под замком по очевидным причинам, или даже расспросов о том, во сколько будет подан ужин — несмотря на то, что это расписание висело в каждой комнате, в каждом коридоре и на стене в общем зале… Ни единой просьбы.

Чудеса все-таки случались.

Знакомая комната была тесной, одну из стен покрывали обрывки записей и рисунки. На кривых полках выстроились маленькие бумажные животные, ракушки, поделки из плавника и несколько ранних глиняных скульптур Эмайра. На подоконнике теснились вялые, перелитые растения. Комната представляла собой пеструю смесь творений, вещиц и диковин, собранных ею за всю жизнь.

Будучи не в силах предать мечту родителей и трактир, она съехала из семейных покоев в эту комнату на свое восемнадцатое наречение имени. Это была самая маленькая комната в трактире, на верхнем этаже, прямо у чердака, но она любила ее так сильно, как только может любить человек в ловушке.

Именно в этой комнате она и родилась.

Она пересекла комнату в три шага и отворила окно, зашипев, когда ледяной бриз ворвался в помещение. Стараясь не задеть растения и перешагнув через них, она вылезла на крышу.

Здесь, снаружи, она больше не слышала звона колокольчиков постояльцев и не отвлекалась на десятки дел из своего списка задач, поскольку все утро провела на протесте и пыталась уберечь Эилиссу от неприятностей.

Она развернула свой ломтик медового хлеба и откусила кусочек. Она даже не стала сдерживать стон удовольствия, с наслаждением пережевывая пищу. Эта партия муки была более высокого качества, чем обычно, и она проявила особую заботу — буханка получилась мягкой и тягучей, с нужным количеством золотистости на корочке. На этот раз она действительно довела рецепт до совершенства. Гостям он наверняка понравится; мама бы гордилась.

Она могла потратить еще пару минут на то, чтобы насладиться моментом здесь, прежде чем возвращаться к своим обязанностям. Маленькие мгновения, украденные на кухне, были хороши, но истинный покой она обретала на крыше, где могла наблюдать за кораблями и воображать себя на одном из них, плывущем далеко-далеко.

Немногие жили в Соленой Лощине постоянно, но это место было идеальной перевалочной базой для траулеров, торговцев и матросов, совершавших плавания в крупные порты и обратно. Из-за этого в унылой деревушке было больше таверн, чем магазинов, и больше борделей, чем таверн.

Несмотря на то, что сама Одра родилась здесь, в трактире, она была ребенком из одного из таких борделей, хотя и не была уверена, из какого именно.

Соленый воздух щипал ее за щеки и игриво вытягивал косы из ленты, которая не справлялась со своей единственной задачей — удерживать волосы на месте.

Одра подалась вперед, всматриваясь в гавань внизу.

Далеко внизу из бурного зимнего моря, столь темного, что оно походило на ночное небо, торчали острые, как ножи, скалы. Одно неверное движение — и падение убьет ее еще до того, как она долетит до камней, но она обожала острые ощущения, которые подкатывали к горлу от самого желудка каждый раз, когда она наклонялась над краем.

Вскоре ее взгляд снова вернулся к гавани, и тоска переполнила ее.

Она отдала бы всё, лишь бы оказаться на одном из этих кораблей.

Купить билет, выйти в море и прибыть в другую гавань. В такую, где магазины забиты платьями с шифоновыми шлейфами, созданными для того, чтобы развеваться вслед за их владелицами. Где в кафе за тесными витринами ломятся от покрытых глазурью пирожных, сдобной выпечки и бриошей с ягодной начинкой. Она могла бы попробовать каждое угощение, попивая крепкий ароматный кофе, подслащенный молоком и кленовым сиропом. Она представляла, что в этом городе ее мечты находится университет, полный молодежи, жаждущей знаний и желающей обсуждать нечто большее, чем дневная рыночная цена на рыбу.

Какое богатство знаний было им доступно, думала она. У нее хранилось немало сборников и кодексов из коллекции ее матери. Поскольку теперь она отвечала за обучение Эмайра, ей приходилось знакомиться с ними гораздо чаще, чем хотелось бы, но Одра предпочитала приключенческие истории, а их достать было труднее, чем абрикосы.

Изредка ей везло, и кто-нибудь из постояльцев оставлял после себя сборник рассказов.

В молодости они с Фиерой прятались в морских пещерах, зажав в руках огарок свечи, чтобы осветить страницы фривольных книг, которые Одра утащила у гостей.

Одра протолкнула последний кусочек хлеба в рот, наслаждаясь сладостью меда в сочетании с кислинкой закваски.

Ей нравилось представлять, будто их смех до сих пор эхом разносится по глубоким пещерам — непрекращающийся каскад, напоминание о тех беззаботных днях. Когда они обе думали, что к двадцати трем годам эта гавань останется далеко позади.

Одра принялась ковырять отколотую плитку.

Прошло пять лет с тех пор, как она в последний раз смеялась вместе с Фиерой. С того дня, как ее подруга вступила в орден Ночниц, пойдя по стопам Эилиссы в бордель «Соленый змей».

Я поработаю всего одну ночь, Одра, и только. Эта единственная ночь принесет нам щепотку табаку, а то и целых пятнадцать террас, а может, даже глиф.

Неважно, что ни одна из девушек отродясь не видела глифа, даже в свои восемнадцать. Круглая железная монета, отчеканенная в столице Рускаля, была практически мифом, когда ты вырастала в таком захолустном городке, как Соленая Лощина.

Тогда она крепко сжала руки Одры своими ладонями. Через два дня у меня будет достаточно, чтобы заказать нам обоим билет отсюда.