Она произнесла это так яростно, ее карие глаза сияли, а волосы цвета кукурузного шелка развевались на ветру, свободные, как ветер. И Одра, конечно же, протестовала. Быть Ночницей было рискованно. Но Фиера настаивала, а Одра не хотела с ней спорить. У Фиеры были большие мечты; они были у обеих. Они искренне верили, что станут теми самыми двумя девочками, рожденными в борделях Соленой Лощины, кому удастся выбраться из этого гнилого городка.

Но один из матросов обошелся с ней слишком жестоко. Фиера не пережила даже единой ночи.

Так много кораблей уходило каждый день, но ее подруга никогда не окажется ни на одном из них.

Они даже не нашли того матроса. Он сбежал на корабле, и его так и не привлекли к суду. С другой стороны, какая справедливость могла быть для тех, кто работал в борделе?

Туман поглоти, забери эти мрачные мысли. Одра предпочитала помнить лишь хорошие времена с Фиерой. И не думать об их обещании, что однажды они уедут. О том каверзном чувстве, что преследовало их обеих, словно проклятие… что, несмотря на все обстоятельства, им было предначертано нечто большее, чем то, чем наградила их жизнь.

И правда заключалась в том, что Одра, хотя она все еще была жива, тоже никогда никуда не уедет.

Родители приютили ее, вырастили, полюбили как родную — и все же она втайне хотела уйти, позволить их мечте разрушиться вокруг них. Это было эгоистично и неправильно, но в конце концов ее борющееся, неразрывное желание, нет, принуждение заставить семью гордиться одерживало верх. Хотя в самые худшие минуты отчаяния, когда эта тоска бежать, уйти нарастала внутри нее, угрожая выплеснуться в действия… она всегда оставалась. Управляла трактиром, поддерживала двери открытыми, комнаты чистыми, а постояльцев сытыми и довольными.

Бросить мечту родителей, подвести их… Этого она не сделала бы никогда.

Ее надежда давным-давно была стерта до костей, похоронена рядом с Фиерой.

Одра отвела взгляд от судов и посмотрела дальше, в сторону Тумана.

Несмотря на название, на самом деле это был вовсе не туман. И у него было множество названий — в зависимости от того, откуда родом был человек на континенте Хавея. Большинство из них были более тонкими, не столь примитивными. Но здесь, в Соленой Лощине, это явление знали просто по его внешнему виду, который представлял собой… стену тумана.

Вокруг Тумана ходило больше слухов, чем при любом королевском дворе. Говорили, что эти испарения ядовиты; стоило вдохнуть их, как кровь в жилах превращалась в желе. Или что они удушают каждого, кто осмеливается пересечь их границу. Или что это прямой портал в гостиную Смерти.

Конечно, никто на самом деле не знал правды, поскольку оттуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать об этом.

Хотя… Одра улыбнулась своим воспоминаниям. Много лет назад в «Фернуэлле» останавливался один ребенок — еще в те времена, когда Одра сама была ребенком. Мальчик рассказывал историю об одном пьянчужке, который выгреб на лодке прямо к Туману, просто чтобы испытать его на себе. Согласно рассказам того жутковатого паренька — если подумать об этом сейчас, — тело пьяницы в тот самый момент, когда он пересек границу Тумана, вывернулось наизнанку, обнажив его розовые и блестящие внутренности в свете луны, и все же, несмотря на гибель, собственное тело привезло его обратно к берегу.

Этот тревожный малец даже утверждал, что видел этого превратившегося в монстра вывернутого наизнанку человека собственными глазами во время посещения музея вместе с родителями — говорил, что мог разглядеть всю съеденную им еду и все остальное, причем тот стоял так гордо, уперев руки в бока, с мрачным выражением на круглом лице.

Одра назвала его лжецом, и не только потому, что не хотела ему верить (хотя надо признать, сама идея тела, движущегося само по себе, без человека, без души, заставляющей его это делать, была по-своему завораживающей), но и потому, что в то время она понятия не имела, что такое музей, и эта мысль показалась ей выдуманной — словно существовало такое место, где выставляли напоказ людей, превратившихся в монстров, специально для того, чтобы встревоженные малыши глазели на них, когда им вздумается.

Эта мысль казалась настолько абсурдной, что она не могла ее постичь.

Назвав его лжецом, она слегка толкнула его — просто на всякий случай — и побежала искать мать, твердо решив прятаться за юбками Аиши до тех пор, пока его семья не уедет.

И все же, несмотря на все свои громогласные заявления о неверии в эту историю, Одра целую неделю спала в постели родителей, преследуемая мыслью о том, что Туман тоже превратит ее в вывернутого наизнанку монстра.

До встречи с тем мальчиком Туман ее не беспокоил. Он просто всегда был там. Такой же неотъемлемой частью мира, как море или небо. Ей всегда нравился кусочек гавани, видимый из ее окна. Сверкающая бухта Соленой Лощины… входящие и выходящие корабли… и мертвенно-белый Туман прямо за ними, простиравшийся вверх и стиравший границу между небом и морем.

Но внезапно она не смогла выносить вид этого зрелища.

Аише пришлось приколоть занавески Одры к оконной раме, чтобы они не сместились и Туман не попал в поле зрения.

Теперь, в свои двадцать три года, она могла смотреть на Туман, не содрогаясь; она делала это прямо сейчас и вовсе не испытывала беспокойства. К тому же она знала, что такое музей.

В теории. Побывать в нем ей еще не довелось.

Но она знала достаточно, чтобы скрепя сердце признать (хотя и не в присутствии того мальчика, если он когда-нибудь вернется), что вывернутый наизнанку пьянчуга, связавшийся с магией, — это как раз тот экспонат, который стал бы выставлять музей.

Туман, возможно, и был ядовит, но, насколько судила Одра, на этом магия и заканчивалась. И все же удивляло, что вокруг него рождались такие слухи; ведь это был единственный остаток магии, сохранившийся на континенте Хавея. И единственное, в чем сумели прийти к согласию все восемь королевств. Это был просто инструмент. Мощный, непроницаемый и неестественный, да… но вовсе не такое заклинание, которое способно полностью изменить физиологию человека.

Будь сила Тумана хоть немного сложнее, человеческие короли, королевы и императоры Хавеи за последние несколько тысяч лет обязательно нашли бы способ заставить его исчезнуть.

Такова уж природа людей.

Они неизменно презирали магия.

Одра поднесла руку ко лбу и прищурилась от яркого полуденного солнца. Ей на мгновение показалось, что в дымке было движение — какая-то темнота портила белое покрывало. Но едва она успела заметить ее, как тень исчезла.

Но… была ли стена тумана выше, чем обычно?

Обычно Туман поднимался лишь на пару мачт выше, чем мог долететь птичий полет. Но сегодня что-то изменилось; он казался выше, даже здесь, где она сидела на крыше трактира, стоявшего на краю самого высокого утеса в Соленой Лощине.

Движение в Тумане повторилось. В одно мгновение оно было там. В следующее — исчезло. У Одры на затылке зашевелились волосы.

Туман казался живым — он словно дышал и разбухал.

Одра подалась вперед, вцепившись руками в карниз крыши, потрескавшаяся черепица впилась ей в ладони, а по лбу прокатился холодный пот.

Он расширялся.

Ее сердце подпрыгнуло к самому горлу.

— Забытые древние боги, — прошептала она.

С такими темпами, если он продолжит разбухать, то вскоре поглотит суда, промышляющие в глубоких водах за пределами бухты в форме полумесяца.

И корабли тоже заметили это; она наблюдала, как они разворачиваются, раскрывая паруса и мчась прочь от густого, вязкого тумана.

Но даже несмотря на то, что зимний ветер был на их стороне, дуя прямо к гавани, наполняя паруса лодок и словно подгоняемый богами, которые давным-давно их покинули… прошло всего несколько ударов сердца, прежде чем самая дальняя от берега лодка, настолько крошечная вдали, что она походила на деревянную игрушечную лодочку, с которой та когда-то играла в ванне, была проглочена целиком.