Так у «Ехидного яблока» появилась собственная лавка.

Помещение было небольшим. Вдоль стен стояли полки, в центре — стол с образцами наборов. Под окном лежала зелёная подушка Шелеста. На двери висела табличка с часами работы: три дня в неделю с десяти до четырёх. Я не хотела превращать дом в проходной двор каждый день.

Продавцом стала двадцатилетняя племянница Миры, Эдна. Она помогала в пекарне, умела считать и искала работу на зиму. Мы назначили ставку, небольшой процент с продаж и испытательный месяц.

— Если покупателей нет, можно вязать? — спросила Эдна на собеседовании.

— Можно, пока видите дверь и не пачкаете товар шерстью.

— А есть продукты со скидкой для работников?

— Десять процентов. Брак упаковки можно брать по себестоимости.

— Шелест кусается?

— Только словами, — ответила я.

— И только заслуживших, — добавил хранитель с подоконника.

Эдна вышла на работу в понедельник.

Маркус к открытию составил график доставок. Дорогу до Бережков он по-прежнему оставил себе, а для Ремея и станции мы наняли двух возчиков по дням. Старик заявил, что в семьдесят три может управлять конюшней и людьми, но не обязан лично трястись в каждой телеге. Я спорить не стала.

Первое открытие получилось почти торжественным. Нелли перерезала зелёную ленту детскими ножницами. Томас поставил кассовую книгу. Дориан закрепил над дверью знак поместья. Шелест сидел на подушке и принимал поздравления.

Первыми покупателями стали жители Бережков, которые и раньше брали продукты через кухню. Потом приехали две семьи из Ремея. Они хотели увидеть садовика и старые яблони. Терен согласился проводить короткие прогулки по безопасной части сада дважды в неделю.

— Бесплатно не буду, — предупредил он.

— Вход один малый серебряник со взрослого, дети бесплатно. Половина вам, половина на сад.

— Дорого.

— Тогда один серебряник за семью.

— Мало.

Мы остановились на двух малых серебряниках за семью и отдельной плате Терену за каждый час. Шелест потребовал долю за появление перед посетителями.

— Ты можешь не выходить.

— Тогда кто подтвердит, что сад настоящий?

— Ты сидишь на этикетке.

— Рисунок можно придумать.

Ему назначили четыре ореха за прогулку и право продавать подписанные лапой карточки. Последнее предложила Нелли. Карточки неожиданно покупали лучше, чем обычные.

— Я же говорил, — заявил Шелест, оставляя очередной зелёный отпечаток. — Люди ценят редкость.

К концу первого дня лавка продала двенадцать банок повидла, семь бутылок сиропа из остатков, двадцать пакетов колец и четыре подарочных набора. Эдна записала каждую продажу, касса сошлась с первого раза.

— Остаётесь, — сказала я.

— Испытательный месяц ещё не закончился.

— Но первый день прошёл хорошо.

Эдна улыбнулась и закрыла ставни.

Лавка изменила работу кухни. Больше не нужно было встречать каждого покупателя в доме. Заказы складывали в упаковочной, готовые партии переносили на полки утром. Эдна сообщала, что заканчивается. Беата получила отдельный ключ от кассы и наконец перестала жаловаться на грязь в холле.

— Нужно было сделать раньше, — признала она.

— Раньше крыша текла.

— Всё равно.

Остальные комнаты крыла ремонтировали медленно. Бывшую музыкальную комнату решили оставить. Пианино почистили и вызвали настройщика. Половина клавиш молчала, две издавали странный гул. Нелли нажимала их снова и снова, пока Шелест не спрятался на втором этаже.

— Это не музыка, — кричал он сверху. — Это нападение на слух!

После настройки госпожа Лира начала давать Нелли уроки. Девочка занималась два раза в неделю и через месяц могла сыграть простую мелодию. Шелест всё ещё уходил, но уже не дальше коридора.

В соседней комнате оборудовали класс. Томас получил большой стол для карт и гербария. На стенах висели рисунки листьев, планы сада и учебная карта королевства. Нелли перенесла туда карандаши. Спать дети продолжали в одной комнате, зато днём у каждого появилось своё место.

Дориан устроил кабинет в малой гостевой рядом с моей комнатой. Он работал там по утрам, принимал бумажных птиц и иногда ездил в Ремей. Дверь обычно оставалась открытой. Томас приходил с задачами, Нелли — с рисунками, Шелест — без причины.

Я тоже заходила. Иногда по делу, иногда просто поцеловать мужа и уйти до того, как Арден появится в зеркале связи.

Секретарь однажды увидел.

— Продолжайте, — сухо сказал его голос из серебряной рамы. — Я подожду завершения личного совещания.

Дориан накрыл зеркало тканью. Мы смеялись минут пять, потом всё же вернулись к отчёту.

Новый брачный договор Арден прочитал внимательно. Пятый пункт о Шелесте назвал разумным, приложение о хозяйственных советах — юридически сомнительным.

— Садовик не является лицом, способным заключать договоры.

— Я лицо, — возмутился Шелест. — Вот глаза, нос, рот.

— В правовом смысле.

— Право опять неполное.

Арден переписал наши правила в официальный документ. Добавил раздельные счета, совместную ответственность за детей и обязательное взаимное согласие на продажу земли. Отдельным приложением закрепил содержание хранителя как расход сада.

Мы подписали договор в присутствии Беаты и Терена. Шелест снова оставил лапу, хотя поверенный не включил её в список печатей.

После подписания Дориан подарил мне тонкое кольцо с маленьким зелёным камнем. Старое обручальное оставалось на пальце с момента пробуждения. Он снял его осторожно и положил в шкатулку прежней Алины.

— Это принадлежало нашему первому договору, — сказал он. — Новому нужно другое.

Я надела новое кольцо. На внутренней стороне была выгравирована маленькая яблоневая ветка.

— Вы потратились.

— Камень небольшой. Арден проверил цену.

— Тогда принимаю.

— Если бы он не проверил?

— Тоже приняла бы. Но поворчала.

Дориан поцеловал меня. Шелест, к счастью, в этот момент был в лавке и подписывал карточки.

В середине октября начались дожди. Они шли по два-три дня, тихо и упорно. Дорожки размокли, река поднялась, сад потемнел. Листья осыпались быстрее, ветви открылись.

Мы закончили наружные работы. Канавы прочистили, молодые деревья укутали, стволы защитили от грызунов. Терен перенёс инструменты в контору и занялся планами весенней обрезки. Томас сидел рядом, переписывал сорта и мечтал начать немедленно.

— Зимой дерево спит, — объяснял садовник. — Режем после сильных холодов или перед весной, когда видно повреждения.

— Можно потренироваться на сухих ветках.

— Завтра. Сегодня урок письма.

Томас ушёл недовольный, но с тетрадью.

Производство стало спокойнее. Три дня в неделю сушильня, два — повидло, сироп и упаковка. Один день на большую уборку и учёт. В воскресенье работали только Беата, Лотта и дежурный по печам; остальные отдыхали.

Я старалась соблюдать собственный распорядок. Получалось до первого срочного заказа.

Леди Вирена прислала просьбу увеличить зимнюю партию со ста коробок до ста пятидесяти. Я уже собиралась согласиться. Цена была хорошей, запас яблок позволял. Дориан прочитал письмо и спросил:

— Сколько часов работы добавят пятьдесят коробок?

— Продукция почти готова. Только упаковка.

— Сколько?

Я посчитала. Двести часов на всех, если учитывать изготовление коробок, конфет и печенья Миры.

— Нанимаем временных работников.

— Кого?

— В деревне найдутся.

— Они уже заняты подготовкой своих домов к зиме. Вы обещали не брать заказ без расчёта людей.

Мне не понравилось, что он прав. Я положила письмо на стол.

— Это мой бизнес.

— Да. Я задаю вопрос.

— Звучит как запрет.

Дориан замолчал. Мы сидели в моём кабинете, между нами лежали книги и образцы зимней упаковки. За окном шёл дождь.

— Я не запрещаю, — сказал он после паузы. — Боюсь, что вы снова будете ночевать в сушильне и забудете про обещанный отдых. Но решать вам.