Шелест запрыгнул на стол и обнюхал чашу.

— Я это сказал с самого начала.

— Вы сказали про корневой голос, — напомнила я.

— Смысл тот же. Только без таза и лиловой шляпы.

Ивона сняла шляпу и посмотрела на хранителя.

— Ещё одно слово — проверю, не завелись ли в вашем хвосте блохи.

Шелест прикрыл хвост лапами.

Мастерица составила заключение. Две страницы сложного текста подтверждали естественный уход души прежней Алины Вейл-Ройс. Новая душа не имела отношения к её смерти, признаков одержимости не обнаружили. Нынешняя личность укоренилась и не представляла магической опасности.

— Закон считает личность продолженной, — объяснила Ивона, пока чернила сохли. — Тело, имя, родовые знаки и права сохраняются. Завещание, брак и собственность остаются действующими, если суд не решит иначе. Вы можете подать на признание отдельной личности, но такие дела идут годами.

— Мне это нужно?

— Зависит от того, хотите ли отделить имущество и обязательства прежней женщины. Тогда потеряете часть родовых прав, можете столкнуться с требованиями наследников. Лично я не советую без серьёзной причины. Ваш переход мирный, дом вас признал.

Она открыла дверь. Дориан вошёл сразу. Взгляд прошёл по моему лицу, рукам и чаше.

— Результат?

Ивона передала заключение.

— Ваша жена умерла от лихорадки в дороге. Тело приняло другую душу после её ухода. Леди Алина Соколова не причастна к смерти, признаков одержимости нет.

Дориан прочитал первую страницу, затем вторую. Его пальцы сжали край бумаги.

— Можно увидеть след?

— Только если леди Алина разрешит. Переживание тяжёлое.

Я не хотела снова возвращаться к аварии и последним минутам прежней хозяйки. Но Дориану требовалось проститься с женой, какой бы несчастной ни была их жизнь.

— Разрешаю показать только её след. Без моего мира.

Ивона подготовила чашу снова. Дориан положил ладони на дерево, я осталась рядом. Он закрыл глаза.

Проверка длилась несколько минут. Лицо Дориана не изменилось, только челюсть напряглась. Когда свет погас, он медленно убрал руки.

— Она не хотела возвращаться, — произнёс он.

— Она была измучена болезнью, — сказала Ивона. — Последние мысли не всегда равны решению всей жизни.

— Но она отпустила.

— Да.

Дориан сложил заключение и вышел из комнаты.

Я хотела пойти следом. Ивона остановила меня.

— Дайте ему время. Теперь он знает, что жена умерла почти месяц назад. До этого надеялся, даже если не признавал.

— На что?

— Что она изменилась и они всё ещё могут начать заново.

Мне стало больно. Дориан влюблялся в меня, но часть надежды могла принадлежать прежней Алине. Теперь ему предстояло разделить нас окончательно.

— А я имею право на эту жизнь? — спросила я.

Ивона собрала косточки в маленький мешочек.

— Проверка подтверждает, что тело живо и чужого воздействия нет. Дом вас признал, сад делится памятью. Больше магия ничего решить за вас не может, — сказал он и закрыл футляр.

Она оставила мне мешочек и отправилась обедать. Шелест остался.

— Где Дориан? — спросила я.

— У вечерницы.

— Один?

— Я обещал не мешать.

Это обещание стоило многого. Я тоже не пошла. Вернулась в столовую, проверила ярмарочный список и дважды пересчитала коробки, прежде чем цифры перестали расплываться.

Дориан пришёл к ужину. Был спокойным и очень уставшим. Сел рядом с детьми, спросил Томаса про карту, похвалил чтение Нелли. Со мной разговаривал о доставке и месте на ярмарке.

После еды он поднялся первым.

— Завтра уеду в столицу на два дня. Нужно передать заключение семейному поверенному и закрыть дела в Палате.

Нелли сразу перестала улыбаться.

— Вы вернётесь?

Дориан присел возле её стула.

— В пятницу до обеда. Если задержат, пришлю птицу. Я обещал поставить прилавок.

— Точно?

— Точно.

Девочка кивнула. Я тоже поверила обещанию.

Дориан уехал на рассвете. Я вышла проводить, хотя он просил не вставать. У крыльца стоял туман, трава намочила подол ночного халата. Арден уже сидел в карете с папками.

— В пятницу, — напомнил Дориан.

— Мы ждём до обеда. Потом сами ставим прилавок.

— Справедливо.

Он коснулся моей руки. Жест вышел коротким, осторожным. Потом сел в карету и уехал.

Два дня заполнила ярмарочная работа. Мы отбирали яблоки, упаковывали сладости, писали ценники. Ивона задержалась в гостевой комнате из-за сломанного колеса и успела проверить магические знаки сада. Она подтвердила, что вечерницы и ясницы безопасны, но запретила смешивать их в одном продукте.

— Успокоение и сосредоточенность не ссорятся, — объяснила мастерица, — зато человек может не понять, спать ему или считать деньги.

— Арден, возможно, оценил бы, — сказала я.

Ивона купила три горшочка вечернего повидла и потребовала скидку за профессиональное заключение. Шелест возразил, что её работа касалась людей, а не сада. Они торговались до самой кареты.

После её отъезда Беата принесла мне небольшую шкатулку. Мы нашли её в шкафу прежней Алины, но ключа не было. Арден прислал новый вместе с заключением ювелира.

— Хотите открыть? — спросила экономка.

Я не хотела. Вещи прежней хозяйки всё чаще казались письмами, адресованными мёртвой женщине. Но долги и обязательства оставались моими.

В шкатулке лежали квитанции, несколько засушенных цветов, портрет молодого Дориана и пачка писем. Большинство он писал в первые месяцы брака. Сообщал, когда вернётся, спрашивал, не хочет ли Алина поехать с ним, рассказывал о городах. Её ответы не сохранились.

Под письмами нашёлся незапечатанный конверт. На нём было написано имя Дориана. Внутри лежал короткий текст.

«Ты опять не придёшь. Я опять устрою приём, о котором будут говорить. Мы оба сделаем вид, что не понимаем причины. Мне надоело ждать мужа, который умеет решать всё, кроме собственного брака. Если я потребую уехать, остановишь ли ты меня хотя бы один раз?»

Последняя строка была перечёркнута. Письмо не отправили.

Я перечитала и передала Беате.

— Она хотела, чтобы он остановил.

— Наверное.

— Почему вы не сказали ему?

Экономка вернула лист.

— Я не видела письма. Но знала, что леди Алина часто ждала. Лорд Дориан возвращался усталый, она к тому времени уже сердилась. Они говорили несколько минут и расходились.

— Значит, он любил её?

— По-своему. Обеспечивал, защищал семью, предлагал поездки. Только леди Алина хотела внимания, а просить не умела. Лорд хотел спокойствия и тоже молчал.

Я сложила письма обратно. Портрет оставила на столе. Дориан на нём был лет на пять моложе, серьёзный и немного растерянный перед художником.

— Нужно отдать ему письмо.

— Оно может причинить боль.

— Это её последние честные слова. Решать должен он.

В пятницу до обеда Дориан не приехал. Нелли каждые десять минут выходила на крыльцо. Томас делал вид, что занят картой, но тоже смотрел на дорогу.

В половине первого я велела подавать телеги. Прилавок мы могли установить сами. Стоило загрузить первые ящики, как над воротами появилась бумажная птица.

Нелли поймала её обеими руками.

«Мост у Ремея закрыт из-за сломанной грузовой телеги. Мы объезжаем через северный тракт. Буду к трём. Прилавок без меня не ставьте: в карете новые крепления».

— Он вернётся, — Нелли прижала письмо к груди.

— Он обещал, — сказал Томас. В его голосе слышалось облегчение.

Дориан приехал без четверти три. Сразу переоделся, разгрузил крепления и отправился с нами в город. Я подождала, пока дети сядут в первую телегу, и протянула ему письмо прежней Алины.

— Нашла в шкатулке.

Он прочитал у кареты. Лицо стало неподвижным.

— Она не отправила.

— Последнюю строку перечеркнула.

— Если бы отправила, я бы вернулся.

— Возможно, она хотела, чтобы вы поняли без письма.