— Сколько здесь деревьев?

— Раньше было около тысячи двухсот. Сейчас никто не считал.

Я подняла яблоко. Один бок помялся, но остальное выглядело здоровым.

— Господин Вельс забирает падалицу?

— Если она не успеет сгнить до приезда его людей.

На земле пропадали деньги. Даже повреждённые яблоки можно было перебрать, вырезать ушибленное, сварить повидло, высушить, пустить на уксус. Я не знала, как местные относились к пастиле и сколько стоил сахар, зато точно понимала: отдавать весь урожай за бесценок было глупо.

Среди деревьев мелькнула тень. Я остановилась.

— Там кто-то есть.

— Заяц или лиса, — Беата подняла край юбки, переступая через упавшую ветку. — Без собак они совсем распоясались.

Тень появилась снова, уже ближе к старой сторожке. Низкая фигурка скользнула за ствол. Я увидела голые колени и край коричневой рубахи.

— Это ребёнок.

Я свернула с дорожки. Беата позвала меня, но я уже шла через траву, стараясь не наступать на яблоки. У сторожки послышался шорох, дверь хлопнула.

Домик выглядел заброшенным: крыша просела, одно окно закрывала доска, ступенька раскололась. Я поднялась на крыльцо и постучала.

— Я видела тебя. Выходи, ругать не стану.

Внутри никто не ответил.

Беата догнала меня и тяжело перевела дыхание.

— Миледи, сюда нельзя. Пол прогнил.

— Тем более ребёнку здесь делать нечего.

Я потянула дверь. Та поддалась, скрипнула и открылась на ладонь, затем во что-то упёрлась. Из щели на меня смотрел мальчик. Худое грязное лицо, спутанные тёмные волосы, сжатые губы.

— Уходите, — сказал он. — Мы ничего не взяли.

За его спиной кто-то тихо всхлипнул.

Я присела, чтобы смотреть на мальчика снизу, и придержала дверь ладонью.

— Я пока не знаю, что здесь можно взять. Вчера приехала. Меня зовут Алина.

Он недоверчиво прищурился.

— Вы хозяйка.

— Похоже на то. А ты?

— Никто.

— Странное имя. Тебе не идёт.

Мальчик не улыбнулся. Он сильнее прижал дверь, и я убрала руку.

— Хорошо. Я отойду. Но сначала скажи, кто там с тобой и когда вы ели.

Тишина затянулась. Потом за его плечом появилось маленькое бледное лицо. Девочка лет семи держала в руках красное яблоко. На её подбородке блестел сок.

— Утром, — прошептала она.

— Яблоки не считаются, — ответила я, поднимаясь. — Через полчаса Беата принесёт сюда хлеб, молоко и что-нибудь горячее. Дверь можете не открывать, корзину оставим на ступеньке.

— Нам не надо, — резко сказал мальчик.

— Тогда не ешь. Сестре оставь.

Он дёрнулся, и я поняла, что угадала. Девочка прижалась к нему.

Я повернулась к Беате. Экономка смотрела на детей так, как смотрят на новую дыру в крыше: с тревогой и уже начавшимся подсчётом расходов.

— Вы знаете, кто они?

— Кажется, дети Эрика Мейса. Он работал у садовника. Эрик и жена умерли весной от речной лихорадки. Я слышала, детей забрала дальняя родственница.

— Плохо забрала.

Мы пошли обратно. Я чувствовала взгляд мальчика между лопаток, но не оборачивалась. У дорожки пришлось остановиться: слабость вернулась, перед глазами поплыли тёмные точки. Беата молча подставила локоть.

— В дом, миледи.

— Сначала еда.

— Лотта соберёт.

— И воды. Чистой. Ещё нужно посмотреть, можно ли сегодня переселить их куда-нибудь безопаснее.

— Они могут убежать.

— Могут, — согласилась я, опираясь на неё. — Поэтому не будем их хватать.

До крыльца оставалось шагов сто. Я шла медленно и думала о двух детях, которые жили среди яблок в сторожке с прогнившим полом. Собственных проблем у меня хватало, но оставить их там после того, как я увидела девочку с единственным яблоком, уже не получалось.

Лотта отнесла к сторожке корзину, а я легла и проспала почти до вечера. Проснувшись, первым делом проверила чужой мир: прикоснулась к прохладной стене, посмотрела на платье, висевшее у шкафа, и открыла окно.

Сад шумел внизу. В косых лучах солнца летали крошечные золотые мошки, на реке блестела узкая дорожка. По тропинке от сторожки шла Беата с пустой корзиной.

Я встретила её в коридоре уже одетой. Самостоятельно справиться с застёжками снова не удалось, поэтому я развернула платье задом наперёд, застегнула, затем провернула на себе. Беата осмотрела результат и ничего не сказала. Это молчание стоило нескольких замечаний.

— Они поели? — спросила я, пока она переделывала пояс.

— Корзина пустая. Дверь закрыта. Я оставила кувшин и старое одеяло.

— Спасибо.

— Благодарить рано. Мы не можем содержать ещё двоих.

— Я знаю. Потому и хочу посмотреть счета.

В кабинете мы зажгли две лампы. В каждой под матовым стеклом мерцал маленький голубой камень. Свет был мягким и ровным, только один камень время от времени тускнел.

Беата принесла всё, что удалось найти: три старые книги леди Эстель, несколько папок с квитанциями и тонкий журнал управляющего. Последний заканчивался маем. Записи были аккуратными, но слишком общими. «Расходы на сад». «Починка». «Жалованье». Ни имён, ни количества материалов, ни подписей получателей.

— Он воровал, — сказала я через час.

Экономка сидела напротив и штопала полотенце. Игла замерла в её пальцах.

— Вы уверены?

— В апреле куплено сорок новых подпорок для деревьев. Сегодня я видела старые жерди, и половина веток лежит на земле. В мае он заплатил шести работникам за очистку погреба. Погребной знак всё ещё выдохся, а Беата сказала, что рабочих не было.

— Это я сказала, — напомнила она.

— Простите. Мне трудно привыкнуть говорить о вас в вашем присутствии.

Она вернулась к полотенцу, но уголок рта дрогнул.

— В поместье действительно никого не нанимали. Гред утверждал, что работники приходили в дни, когда я ездила в город.

— Очень удобные работники.

Я потёрла лоб. Ясница, которую Беата сорвала по дороге, лежала рядом с бумагами. Я откусила кусочек. Вкус оказался свежим, почти лимонным, и через несколько минут усталость немного отступила. Магическое яблоко не сделало меня бухгалтером, зато сосредоточиться стало легче.

Мы нашли семь серебряных монет в запертом ящике, ещё две Беата держала на продукты. Местных денег я пока не понимала, поэтому попросила объяснить. Двенадцать медяков составляли один малый серебряник, десять малых — большой. Серебряника хватало на четыре буханки хлеба или два фунта мяса. Работнику за день платили три малых серебряника с обедом.

Нашего запаса хватало ненадолго.

— Что из урожая созревает сейчас?

Беата отложила шитьё и перечислила ранние сорта. Медовки уже осыпались, ясницы собирали до конца недели, красные утренники могли подождать ещё дней десять. Основной урожай снимали в сентябре.

— Сахар дорогой?

— Фунт стоит почти серебряник. Мёд дешевле, если брать у пасечницы напрямую.

— А сушёные яблоки продают?

— Конечно. Зимой их варят с ягодами. Но сушильня не работает несколько лет.

— Завтра покажете.

Мы составили первый список. Починить безопасную комнату для детей. Осмотреть сушильню. Пригласить садовника. Узнать цены на рынке. Собрать здоровую падалицу, пока она не испортилась. Написать Дориану об управляющем и попросить временно задержать договор с Вельсом.

Имя мужа на бумаге выглядело чужим. Я долго держала перо над чистым листом, затем отложила.

— Как я обычно к нему обращалась?

— «Лорд Ройс», — ответила Беата после короткой паузы.

— В письмах мужу?

— Вы редко ему писали.

— Понятно.

Ничего мне не было понятно. Я закрыла чернильницу и решила отложить письмо до утра, когда смогу подобрать слова без помощи лихорадки и усталости.

На кухне Лотта приготовила чечевичную похлёбку. Запах лука заставил желудок болезненно сжаться. Я села за длинный стол для прислуги, не дожидаясь приглашения. Беата сначала осталась у двери, затем принесла три миски.

— Детям тоже налейте, — попросила я. — Я сама отнесу.