По утрам я обходила производство. Проверяла, как отобрали плоды, записывала вес сырья, пересчитывала горшочки и пробовала готовую партию. После завтрака занималась домом и счетами, днём шла в сад. К вечеру падала в кресло и обещала себе завтра делать меньше. Утром обещание забывалось.

Тело постепенно крепло. Я уже доходила до дальних рядов без остановки и научилась сама застёгивать два повседневных платья. Третье по-прежнему требовало помощи, поэтому висело в шкафу в наказание за сложный крой.

Дети тоже привыкали к распорядку. Томас начинал день с Тереном, после обеда учился у Беаты письму и счёту. Нелли помогала Лотте, рисовала карточки и через день требовала новую причёску. Еду она прятала реже, но я продолжала находить завёрнутые кусочки хлеба в ящике у кровати. Беата однажды хотела убрать их, я попросила не трогать.

— Там заведутся мыши, — возразила экономка.

— Поставьте рядом металлическую коробку. Пусть хранит в ней.

На следующий день у Нелли появилась круглая жестяная банка с крышкой. Девочка носила её с собой до вечера, потом спрятала под кровать.

Название «Ехидное яблоко» закрепилось неожиданно быстро. Мира написала его мелом на доске у пекарни, Нелли нарисовала Шелеста с прищуром, Томас аккуратно переписал состав на обороте. Мы заказали у городского печатника сто карточек. Хранитель придирчиво утвердил рисунок и потребовал добавить под хвостом слово «старший».

— Покупатель решит, что яблоко старое, — объяснила я.

— Покупатель должен понимать, кто отвечает за сад.

В итоге на карточке появилась маленькая строка: «Проверено старшим хранителем Яблоневого Берега». Шелест остался доволен.

Первый настоящий заказ принесла бумажная птица от кондитерской Ремея. Хозяйка просила двадцать фунтов яблочных пластов, десять фунтов колец и тридцать горшочков повидла к осенней выставке. Срок — двенадцать дней.

Я прочитала письмо дважды и отнесла в сушильню.

— Справимся? — спросила у Лотты и Терена.

Кухарка вытерла руки о передник.

— Если женщины из деревни будут приходить каждый день. И ещё один таз нужен. В этом повидло не успеет увариться.

— Сад даст, — Терен пересчитал рамки. — Но ранние медовки заканчиваются. Через четыре дня пойдут утренники, с ними рецепт другой.

— Сделаем пробу сегодня. Срок годности у пластов какой?

Шелест поднял голову от корзины.

— Если высушены правильно — до весны. Если влажные — до первой плесени.

— Очень точная единица времени.

— Я могу понюхать каждую партию.

Мы приняли заказ с предоплатой в треть суммы. Я наняла ещё двух женщин, купила второй медный таз и оплатила мастеру заряд тепляка. Деньги, присланные Дорианом, пока не пришли. Я не хотела считать их своими до проверки книг Арденом, поэтому расширение оплачивали из выручки.

Работа стала плотнее. Сад задавал свой ритм: утром собирать свежую падалицу, днём снимать готовые плоды, вечером перерабатывать то, что не переживёт ночь. Я научилась различать сорта по форме и запаху. Медовки были округлыми и золотистыми, ясницы — небольшими, с алой полосой, утренники темнели с одного бока.

В один из вечеров Терен привёл меня к ряду молодых деревьев у реки. На двух яблонях листья свернулись внутрь, кора у основания потемнела.

— Корни подмокли весной, — сказал он. — Можно выкопать канаву и пересадить после листопада. Шансов половина.

— Сколько стоит спасти?

— Работа четырёх человек, телега песка, новая земля. Два серебряника на дерево.

— Плодов с них сколько?

— В этом году почти ничего. Через три года могли бы давать по десять корзин.

Я посмотрела на листья. Бизнес требовал считать, а сад — думать дальше одной осени.

— Спасаем одно, которое сильнее. Второе Терен попробует привить весной. Если заказ выполним с прибылью, вернёмся к пересадке.

Садовник кивнул. Он не похвалил решение, но вечером принёс мне два особенно красивых утренника и молча положил на стол.

Пробный пласт из утренников получился кислее. Лотта добавила мёд, я — немного корицы и толчёного ореха. Шелест попробовал и заявил, что партия слишком хороша для городских покупателей. Мы записали это как одобрение.

В тот же день появилась Нора Мейс.

Она пришла пешком с двумя младшими детьми. Уставшая женщина лет сорока стояла в холле, мяла край платка и не поднимала взгляд. Томас увидел её с лестницы, схватил Нелли за руку и увёл обратно в комнату.

— Я не забирать, — быстро сказала Нора. — Господин Тейс спрашивал. Я должна была сообщить, где они.

— Почему дети ушли от вас?

Женщина покраснела.

— Мест мало. Муж сердился. Томас работать не хотел.

— Томас работает с утра до вечера, если его вовремя не остановить.

Нора сильнее сжала платок.

— Деньги домой не отдавал. Всё прятал.

— Он ребёнок. Заработок принадлежал ему.

— У нас шестеро своих.

Она сказала это без злости, только с тяжёлой усталостью. Я посмотрела на двух малышей у её юбки. Оба были чистыми, худыми, в заштопанной одежде. Нора не походила на чудовище. Она просто приняла больше ртов, чем могла прокормить, а её муж решил использовать старшего мальчика и избавиться от младшей девочки.

— Томас рассказал, что ваш муж хотел отдать Нелли хозяину постоялого двора.

— В ученицы. Там кормят.

— Ей семь.

Нора вздрогнула и наконец посмотрела на меня.

— Я не позволила. Они ушли раньше, чем мы решили.

— Хорошо. Сейчас они останутся здесь. Лорд Ройс запрашивает документы на опеку. Вам нужно будет письменно отказаться от требований на их содержание и труд.

— Я ничего не требую.

— Тогда подпишете при попечителе.

Она кивнула. Я попросила Лотту собрать ей корзину овощей и хлеб. Нора сначала отказалась, затем посмотрела на детей и приняла.

— Можно увидеть Томаса и Нелли?

— Я спрошу.

Дети не захотели спускаться. Я передала Норе их ответ. Она закрыла глаза, постояла немного в холле и ушла. Уже на крыльце сказала:

— Томас хороший мальчик. Просто сердитый.

— У него были причины.

— Знаю.

После её ухода я поднялась наверх. Дверь детской была заперта на щеколду.

— Это я, — сказала я, не стуча второй раз. — Нора ушла. Она согласилась подписать отказ.

Щеколда поднялась. Томас открыл дверь, Нелли стояла за ним и теребила косу.

— Она принесла господина Тейса? — спросила девочка.

— Нет. Только своих детей.

— Они голодные?

— Лотта дала им корзину.

Нелли подумала и достала из жестяной коробки завёрнутую булочку.

— Надо было эту отдать.

Я присела рядом с ней.

— Корзины хватит. Булочку оставь себе.

Она всё же протянула её мне.

— В следующий раз отдадите.

Я приняла. Нелли не перестала бояться голода, но уже могла поделиться запасом. Это было важнее одной спрятанной булочки.

Секретарь Дориана приехал утром, когда я стояла во дворе с закатанными рукавами и помогала взвешивать яблоки. Мужчина в строгом чёрном сюртуке вышел из закрытой кареты, оглядел гору корзин, рабочих и меня с весами в руках. Его лицо осталось неподвижным.

— Леди Ройс, — он поклонился. — Келвин Арден. Мы встречались в столице.

— После болезни часть воспоминаний пропала. Простите, если не узнаю.

— Лорд предупредил.

Арден отступил, и из кареты вышел второй мужчина.

Я узнала его по портрету. Дориан был выше, чем представлялось, и выглядел уставшим после дороги. Тёмные волосы действительно стали короче, на виске серебрилась одна ранняя прядь. Серый дорожный сюртук сидел безупречно, ботинки уже покрыла пыль.

Он остановился возле кареты и посмотрел на меня.

Взгляд задержался на закатанных рукавах, старом переднике поверх платья и пряди волос, прилипшей к щеке. Я впервые пожалела, что не позволила Беате выбрать приличный наряд.

— Дориан, — произнесла я и убрала руки с весов. На пальцах остался яблочный сок.