Я задавала себе этот вопрос снова и снова. И в один из таких вечеров, когда я уже окончательно убедилась, что надежд у меня нет, за окном на улице у моей калитки послышался звук экипажа.

Я не сразу обратила на него внимание. У нас в Нижнем, в Верхнем посаде, тихо после девяти; но в этот январь уже было два-три случая, когда меня поднимали в полночь, в час, в два, к больной, у которой открывалось кровотечение или начинались роды раньше срока. И я по первому звуку колёс, ещё не вглядываясь, машинально стала собираться: где сумка, где халат, где валенки...

Приоткрыла занавеску. У моей калитки действительно стоял экипаж. Не извозчичий, а закрытый, на хороших полозьях, с фонарём, с одним кучером в овчинном тулупе. И от калитки в этот моей снежной дорожке, тихо проваливаясь в свежий снег, шёл к моему крыльцу один человек.

Я не сразу разобрала, кто это. Шуба у него была тяжёлая, тёмная. Шапка — высокая, барашковая. Лица в темноте не видно. Поступь спокойная, неторопливая.

Он на секунду поднял голову, и я увидала это его лицо в свете фонаря у моей калитки.

Я выдохнула в изумлении.

Я не помню, как добежала из спальни до прихожей. Не помню, как я выскочила в сени, в чём была, без шубки, в одних домашних шерстяных носочках, и распахнула выходную дверь.

Он подошёл крыльцу, ступил на нижнюю его ступень, поднял на меня глаза, — и спокойно, тихо выговорил:

— Здравствуйте, Надежда.

Я не упала только потому, что у меня под рукой оказался косяк.

Я открыла рот — и тут же закрыла. Кивнула, и вдруг почувствовала, как у меня предательски задрожал подбородок. Я схватилась рукой за дверной косяк ещё крепче.

— Александр Ефимович, — выдавила наконец. — Александр Ефимович, голубчик. Господи. Боже мой. Это вы?

— Я, Надежда. Я.

— Вы… как… как же это? Вы… вы что же? Вы и впрямь приехали?

Он улыбнулся — той самой своей сдержанною, осторожною, чуть-чуть смущённою своею улыбкой, какую я с цюрихского времени так хорошо знала, и какую я в эту минуту узнала с такою отчётливостью, точно никогда и не забывала.

— Приехал. Простите, что без предупреждения. Я… я об этом после расскажу. Сейчас давайте вы сначала зайдёте внутрь. Вы тут заморозитесь.

— Заходите. Господи, заходите. Заходите же.

Он поднялся по ступеньке. Прошёл в сени. Снял шапку. Оплавленный, мокрый снежок потёк на пол. Я машинально потянулась было помочь ему с шубою — и тут же отдёрнула руку, потому что в эту минуту жест мой показался мне до того нелепо-фамильярным, что я предпочла бы провалиться сквозь свой собственный пол.

Он, видимо, заметил это движение и заметил мою заминку. И сделал так, как сделал бы человек, чрезвычайно деликатный по природе и привыкший выходить из подобных неловкостей с тою лёгкостью, какой никогда не научишь специально. Са снял шубу, повесил на крюк. Затем варежки, положил их на полку у вешалки. Отряхнул сапоги. И, выпрямившись, поглядел на меня уже спокойно, без всякой неловкости — как смотрят на старых знакомых, которым уже не надо никому ничего доказывать.

И в эту минуту, наконец, я по-настоящему его разглядела.

Он был старше, чем я помнила. Не годами, а каким-то общим своим выражением старше. Волосы теперь были не разделены на пробор так аккуратно, как в Цюрихе, а лежали свободнее. Зато глаза же — те же самые.

— Что ж, — выговорил он тихо. — Не выгоняете?

— Господи, голубчик мой, не выгоняю, что вы! Я только… я только… Александр Ефимович… я только в халате. Дайте мне минуту. Прошу вас. Идите пока в большую комнату. Я… я переоденусь.

И, не давая ему возразить, я метнулась в спальню.

Когда я вернулась, Голубев сидел у моего стола. Он встал, едва увидев меня. И сам мне поклонился — точно вот только в эту минуту мы по-настоящему встретились.

— Прошу вас, Александр Ефимович, прошу вас, садитесь.

Я села напротив него. Прижала ладони к щекам — на минуту, чтобы охладить себе пылающее лицо. Снова опустила их на колени.

— Александр Ефимович... Я… я прошу вас, объяснитесь. Как же вы… как же вы это? Я ведь и в письме вашем, вот совсем недавнем, читала, что вы не можете приехать. И тут вдруг…

— Я к вам, Надежда, очень хотел приехать, — отвеил он, выдержав паузу. — Очень. Я и сам не отдавал себе отчёта, до какой степени я к вам хотел приехать, покуда один из вечеров не сел писать вам новое письмо. Я тогда понял одно. Если сейчас не решусь — то и никогда. И я этого «никогда» больше выдержать не мог.

— И что же?

— И пошёл к Грисингеру, объяснил. Он не возражал. Матушку я устроил — у меня там младшая сестра меня сменит. Дорога, скажу вам по совести, оказалась не из самых приятных, я в Москве просидел в гостинице на Тверской три дня, ожидая поезда на Нижний. И вот — добрался. Прошу вас, Надежда. Простите мне мою наглость, что я вот так, без предупреждения, на ваше крыльцо. Но, знаете, почему-то боялся...

— Чего боялись?

Он поглядел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Сам не знаю. Боялся, что не примете. Боялся, что передумаю. Боялся, что не застану вас. Боялся, что помешаю вам. Простите... Глупо, наверное...

— Никакая это не глупость.

Я снова почувствовала, как у меня к сердцу подступило тёплое, не злое, не горькое, а самое благодарное, какое только бывает у человека, чувство.

— Александр Ефимович, — заговорила я торопливо. — Вы… вы даже не представляете, как я рада вашему приезду. Я… я в эти, в эти последние месяцы… знаете, у меня нынче не самые лёгкие месяцы. И ваше письмо, ваши все письма, и вообще наша с вами вот эта вот переписка… она была у меня — моя единственная отдушина, понимаете ли вы меня? Единственная. И когда мне приносили ваши послания, мне точно прибавляли воздуха. И вот теперь… теперь… вы сами. Господи. Я даже не знаю, как вам это всё объяснить.

— И не надо. Я и так понимаю.

Помолчали.

И вдруг, без всякого приготовления заговорила о моей больнице.

Начала с приёма у Одинцова. Рассказала всё, как было. Про моё бесплодное хождение по Бугровым, Башкировым, Рукавишниковым. Про четвёртый отказ. Про моих троих умерших прачек.

Голубев слушал. Изредка кивал. Не перебивал.

И — когда я наконец докончила, и сложила перед собою на скатерти руки, — он не сразу заговорил. Помолчал. Глотнул чая. Поставил чашку.

— Надежда, — начал он степенно. — Не знаю, поможет ли моё присутствие. Но я вам скажу одно. Я буду здесь — столько, сколько надо. Я могу сделать всё — что в моих силах. У меня немного возможносей. Но того, что у меня есть, я не пожалею.

— Голубчик, — выговорила я тихо. — Я… я не знаю, получится ли. Я уже устала на это надеяться. Но в одном — в одном, Александр Ефимович, я не сомневаюсь. Что ваш приезд — он мне просто, просто осветит мою нижегородскую жизнь. И за это — за один за это — я вас благодарю. И не смейте, не смейте передо мной извиняться за то, что вы пришли без предупреждения. Это лучший сюрприз, которым меня здесь за все мои нижегородские месяцы можно было удивить.

И — у меня и впрямь побежала по щеке слеза. А он тихонько достал из жилетного кармана белый платок и протянул мне.

Голубев остановился у доктора Иваницкого, у которого был свободен большой кабинет с диваном. Иваницкий был чрезвычайно рад его приезду и принял его земской больнице как коллегу. Голубев на правах сверхштатного врача начал помогать при операциях. Он по основной своей специальности был анатом, а не клиницист, но руки у него были отличные, и опыт у него по нашему медицинскому факультету был немалый.

И — поскольку я по понедельникам и четвергам тоже была в той же земской больнице, — мы с ним по этим дням оказывались на одной службе.

Первые две недели стеснялась. Заходила в его смежную с моей перевязочную не за делом, а просто чтобы зацепить разговор. Ловила у себя в груди трепет, которому считала себя зарёкшейся.