Пишу тебе из Петербурга, где обрела временный приют у сестры моей Аполлинарии. Город встретил меня холодом и ветром, но в сердце моём — тепло от мысли, что я снова на родной земле и могу теперь приложить все силы к тому делу, ради которого и ехала сюда.

Живу я скромно, но удобно: у Полины светлая, хоть и небольшая квартира на Литейном. Обустраиваюсь потихоньку, привыкаю к здешнему быту, который после цюрихской строгости кажется мне одновременно и более свободным, и более стеснённым — всё зависит от того, с какой стороны посмотреть. Петербург кипит жизнью: на улицах снуют извозчики, в домах собираются кружки, споры не затихают ни днём, ни ночью. Я уже успела побывать на одном литературном вечере — там было много интересных людей, и разговоры шли о самых насущных вопросах нашего времени.

Сестра моя полна энергии и надежд. Она обещает помочь мне с подтверждением диплома и представлением нужным лицам. Недавно мы были у господина Лаврецкого, и он, кажется, готов оказать содействие.

Буду очень благодарна, если ты напишешь мне, как обстоят дела у тебя. Как твои занятия? Передавай, пожалуйста, самый сердечный привет Александру Ефимовичу Голубеву — я часто вспоминаю его доброту и поддержку в трудные дни моей болезни.

А как поживает Фридрих? Надеюсь, он в добром здравии и продолжает свои научные труды с тем же усердием, что и прежде. Передай ему мои самые искренние пожелания всего наилучшего.»

Я остановилась, глядя на последние строки. Рука моя замерла.

Ещё недавно одно лишь упоминание имени Эрисмана вызывало в груди ощутимую боль — эхо прежней привязанности, которую я так старательно гасила в себе. Теперь же… ничего. Ни укола, ни тепла, ни сожаления. Только спокойная, почти сестринская теплота.

Я улыбнулась про себя этой перемене и продолжила писать уже увереннее:

«Также хочу рассказать тебе, что здесь, в Петербурге, я имела честь познакомиться с господином Фёдором Михайловичем Достоевским, о котором сейчас много говорят и пишут. Он произвёл на меня впечатление человека глубокого и весьма интересного. Мы обменялись лишь несколькими словами, но я запомнила его взгляд — проницательный и полный внутренней силы.

Пока что больше новостей нет. Жду известий от Лаврецкого и других знакомых Полины. Надеюсь, что скоро смогу начать хлопоты по подтверждению своего диплома и получению права на практику.

Пиши мне чаще, Софьюшка. Береги себя и не забывай, что ты всегда в моих мыслях.

С искренней любовью и благодарностью, твоя Надежда»

Я перечитала письмо, поставила точку и откинулась на спинку стула.

Когда писала об Эрисмане, внутри действительно не шевельнулось ничего, кроме спокойной приязни. А вот когда перо вывело имя «Достоевский»… В груди поднялась странная, горячая волна — неясная, тревожная, пугающая своей силой. Я поспешно отогнала это чувство.

«Это просто любопытство, — сказала я себе строго. — Обыкновенное человеческое любопытство к выдающемуся уму. Ничего более».

Но где-то в глубине души я уже понимала: это «ничего более» начинало медленно, но неумолимо врать.

В тот вечер Полина вернулась домой позже обычного. Я услышала, как хлопнула дверь, и вышла в гостиную встретить сестру. Она выглядела оживлённой — щёки разрумянились от мороза, глаза блестели.

— Добрый вечер, Наденька, — произнесла она весело, снимая шубку. — Ты ещё не спишь? Отлично. У меня хорошие новости.

— Какие же? — спросила я, помогая ей с шалью.

— Лаврецкий сдержал слово. Завтра он представит тебя нескольким весьма влиятельным лицам из медицинского ведомства. Нужно будет явиться к двум часам дня по адресу, который он указал. Я провожу тебя.

Я почувствовала прилив надежды.

— Это действительно хорошая новость. Спасибо, Поля. Без тебя я бы, наверное, блуждала здесь ещё очень долго.

Полина улыбнулась, но улыбка вышла чуть рассеянной. Она прошла к столу, налила себе воды и, словно между делом, бросила:

— Ах да… Сегодня я виделась с Фёдором Михайловичем. Он просил передать тебе наилучшие пожелания.

Сердце моё дрогнуло. Я отвернулась к окну, делая вид, что поправляю занавеску.

— Благодарю, — ответила я как можно ровнее. — Передай и ему мои приветствия, когда снова увидишься.

Полина задержала на мне взгляд чуть дольше обычного, но ничего не сказала. Тишина повисла между нами, полная невысказанного. Я не стала развивать тему. Да и сестра, кажется, тоже не желала углубляться.

— Ну что ж, — произнесла она наконец. — Завтра важный день. Отдыхай, Наденька. Тебе понадобятся силы.

Она ушла к себе, а я ещё долго стояла у окна, глядя на заснеженный Литейный проспект. В голове крутились обрывки разговоров, взгляды, слова. И среди всего этого — тихий, но настойчивый голос внутри: «Не думай об этом. Сосредоточься на деле».

Я знала, что должна слушаться этого голоса. Знала — и всё же не могла до конца заглушить то странное, тревожное волнение, которое поднималось в груди каждый раз, когда я вспоминала глаза Фёдора Михайловича.

———

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Ольга Иконникова

"Пять секретов врача-попаданки"

https:// /shrt/I_or

Ночь прошла, полная тревожного ожидания. Я почти не спала, а с раннего утра начала готовиться к заветной встрече. И уже к полудню мы с сестрой отправились в путь.

Место было выбрано Лаврецкий — изысканный особняк на одной из улиц близ Фонтанки, где собирались люди, имевшие влияние в медицинских и учёных кругах.

— Держи голову выше, Наденька, — шепнула мне Поля, когда извозчик остановился у крыльца. — Ты не просительница. Ты — серьёзный врач, получивший диплом в Европе. Пусть они это почувствуют.

В гостиной нас уже ждали. Лаврецкий, элегантный и сдержанный, представил меня нескольким господам: пожилому профессору из Медико-хирургической академии, чиновнику из медицинского департамента и ещё одному влиятельному лицу, чьё имя я не запомнила сразу за волнением. Разговор начался учтиво, с общих фраз о погоде и последних новостях из Европы. Но стоило мне заговорить о своём дипломе и желании практиковать в России, как атмосфера в комнате заметно изменилась.

— Мы наслышаны о вашем горячем желании… — протянул профессор, поглаживая бакенбарды. — Дерзко, сударыня. Весьма дерзко. Не сомневаюсь, что вы не просто так потратили годы на обучение, и всё же самостоятельная практика здесь, в России, боюсь, будет вам не по плечу.

— Отчего же это? — спросила я замирающим сердцем. — Человеческая анатомия на всей земле одинаковая. И если я смогла практиковать в Европе, то и здесь смогу.

Мужчины заулыбались, но как-то снисходительно.

— Полагаю, аборигены в Африке к этому не относятся, — со смехом бросил один из них.

— Относятся, — жёстко отрезала я. — И в Африке, и в Австралии.

— Тогда вам, быть может, есть смысл отправиться в Африку?

Тут раздался взрыв общего хохота. Лаврецкий тоже улыбнулся, но тут же вставил:

— Господа, господа, подобные разговоры не соответствуют гуманистическим ценностям. Я обещал помочь Надежде Прокофьевне. Неужели мы ничего не можем сделать?

— Мы, разумеется, сделаем всё возможное, — заявил профессор. — Но вы должны понимать, Надежда Прокофьевна, что подобные случаи требуют особого рассмотрения. Общество не готово. Коллеги… тоже. Ваше, так сказать, выступление выглядит весьма... революционно.

— Женщинам давно пора устроить революцию, — заявила Полина.

— Только если на кухнях с помощью кастрюль.

И снова поднялся хохот. Полина была готова в буквальном смысле слова вцепиться в шею любому из хохочущих, но я мягко сжала её руку, и она кое-как сдержалась.

Я почувствовала, как щёки мои вспыхнули, однако голос мой остался твёрдым:

— Благодарю за откровенность, господа. Однако я верю, что Россия способна на большее. Женщины уже доказали свою способность к науке и служению. Я готова пройти любые дополнительные испытания.